Баллада о страннике.

– Братец! Эй, добрый человек! Неужто так и проедешь мимо? Глянь, какая напасть! Руки одни, не управлюсь! Торговец Якоб снял с головы шапку и начал нервно мять ее в руках смотря на путника. Час назад Якоб попал в неудобное положение – колесо провалилось в ямку на дороге и теперь застряло там. Чем чем, но физическое силой торговец не отличался. Был он худым и невысок. Голос хриплый от усталости, волосы подстриженные под горшок были мокрыми от пота. Якоб смотрел с надеждой на всадника на гнедой кобыле. Лошадь хорошая, мускулистая. Якоб сразу оценил , что стоит она фантастических денег. Кроме того, вызывало удивление сложение этого человека: на поджаром теле не было ни унции не то что жира — даже лишнего мяса. При этом мужчина не казался ни хрупким, ни изнеженным. Широкие плечи, мощная грудь, длинные жилистые руки и ноги — все свидетельствовало об исключительной физической силе, выносливости и быстроте. Весьма примечательно было его лицо: вытянутое, гладко выбритое и неестественно бледное. В сочетании с чуть запавшими щеками бледность эта могла бы придать ему безжизненный и отталкивающий вид, если бы не глаза… Они горели такой неукротимой волей и энергией, каких Якобу до сих пор не встречалось ни у одного человека. Одежда была тёмных тонов, соответсуя владельцу. Черный широкий плащ на плечах, под ним черный качественный камзол. На руках чёрные кожаный перчатки на серебряных пуговицах достигающий почти до локтя. Черные штаны достаточно свободные для движений и черные ботфорты со звездообразными шпорами. На голове – широкополая шляпа с красным пером. Волосы его были чёрные как воронье крыло и свисали аккуратно и ухоженно едва касаясь плеч. Незнакомец слегка наклонился, смотря на колесо в яме и будто что-то прикидывал в голове. Затем нисказав ни слова слез с лошади, и подошёл к задней части телеги. Схватившись за низ он напряг мышцы спины и рук, упёрся ногами в землю и выпрямившись сумел поднять угол телеги высвободив колесо. Торговец пару секунд был в шоке от силы незнакомца, но затем сообразил и щелкнул кнутом возле своих лошадей. Те заржали и пошли вперёд подгоняемые ругательствами мужика и проехали метр. Все четыре колеса встали на дорогу. Яков радостный обошёл телегу и приблизился к незнакомцу. – Благодарю вас, добрый человек! Сам бы я её никогда так не поднял! – торговец вытер потную ладонь об штаны и протянул её незнакомцу. Тот был действительно высок, так что Якову приходилось задирать голову, фунтов 6 с 2 дюймами. И теперь торговец мог увидеть что слева у мужчины на оружие на ремне. Оружие покоилось на широком кожаном ремне, переброшенном через плечо. Не украшение, а суровый инструмент — это было ясно с первого взгляда. Ножны из черной, потертой бычьей кожи, туго обтягивали деревянную основу. Они не блестели, вобрав в себя дорожную пыль и влагу от многих переходов. Металлический устьевой наконечник и башмак были из простого, потускневшего железа, без позолоты — лишь несколько глубоких царапин, оставленных каменными ступенями или броней товарища в тесном строю. Кожа у горловины была слегка деформирована — там, где стальные кольца гарды, не помещавшиеся внутрь, давили на нее годами. Из этой темной утробы виднелась лишь часть эфеса. Прямая, массивная крестовина с округлыми концами. И главное — стальная «чаша» гарды, похожая на сжатую в кулак перчатку из тусклого металла. Она не была ажурной; это был функциональный купол из толстых колец и выпуклых пластин, надежно прикрывавший кисть. На одной из пластин угадывался стершийся от времени геометрический орнамент, а рядом — свежая, глубокая зазубрина. След парированного удара, цена чьей-то жизни. Рукоять, обмотанная потемневшей от пота и кожного сала проволокой, лежала в темноте, ожидая хватки. А из ножен, будто сдерживаемое дыхание, исходило ощущение тяжелого, уравновешенного присутствия. Вес оружия тянул ремень вниз, создавая знакомую, почти живительную нагрузку на плечо. Справа же висел длинный прямой кинжал. Незнакомец слегка прищурился, морщинки вокруг глаз задвигались и он не спешил протягивать руку. Затем он заговорил тихим голосом: – Не за что. Ты один? – Д-да милсдарь, один. Я Яков, из Блавекена, торгаш. Туда сюда хожу, покупаю да продаю. А вы, кем будете, милсдарь? – поняв что рукопожатия он не дождётся, торговец убрал руку. – Странник я. – бросил мужчина, развернулся на пятках и пошёл к лошади, а его шпоры звенели. – А куда хоть путь держите, пан? Может, вместе поедем? Тут деревня впереди небольшая, у меня там знакомый, староста. Кров и еду даст, в благодарность за помощь мне, стало быть... Мужчина остановился возле лошади, как будто вообще не заинтересованный в предложении. Пару секунд он гладил гриву лошади и смотрел ей в глаза, будто советуясь, прежде чем спросил: – Что за деревня? Торговец облегчённо выдохнул, поняв что контакт продолжается. Он улыбнулся. – Колоколце, она в нескольких милях отсюда, пан. Староста нас радушно примет, богиней Мелитэле клянусь. Я не люблю быть кому-то должен, а денег у меня сами понимаете почти нет, поэтому позвольте отблагодарить вас хотя бы так. Мужчина в шляпе постоял какое-то время, затем слабо кивнул забрался на лошадь отточенным сотни раз движением. – Как скажешь. – Ну, господин, позвольте узнать ваше имя? А то, как то неудобно... – Не зачем тебе его знать. – слегка раздражённо произнёс всадник. – Хорошо, пан, – раздосадованно сказал торговец забираясь на козлы. Щёлкнул кнут и теоега тронулась с места. Странник ударил в бока лошади ногами и она пошла шагом возле телеги. Продолжаем. Телега скрипит, колеса стучат по неровной дороге. Наступает неловкое молчание, которое торговец, Яков, не в силах вынести. Он косится на молчаливого спутника, идущего рядом, и решает начать с самого очевидного – с их пункта назначения. Дорога тянулась меж поля, уходящего к лесу на горизонте. Тишину нарушало лишь поскрипывание телеги, фырканье лошади да звон шпор странника. Торговец, Яков, сидел на облучке, покачиваясь в такт ухабам, и чувствовал, как молчание нависает между ними тягостной тканью. Так долго ехать нельзя. Нужно говорить о чём-то нейтральном, о деле. – Колоколце-то, пан, деревня тихая, – начал он, словно размышляя вслух, и тут же кольнул вожжами, будто подгоняя не лошадь, а собственные мысли. – Земля там жирная, народ работящий... Была работящий, поправлюсь. Он бросил быстрый взгляд на спутника. Тот шёл, не поворачивая головы, взгляд устремлённый куда-то вдаль, за линию леса. Но Якову почудилось – уши-то он навострил. – Да, была работящий, – повторил торговец с тяжелой интонацией, давая словам зацепиться. – А нынче... нынче поле ихнее главное, что у деревни, под паром стоит. И не по своей воле. Не пашут, не сеют. Боятся. Он сделал паузу, рассчитывая на вопрос. Но вопрос не последовал. Только шпоры ровно позванивали в такт шагам. Яков сглотнул. – Призрак, видите ли, завёлся, – выпалил он наконец, снижая голос до конфиденциального шёпота, хотя вокруг на мили не было души. – На кирмаше в Корво сказывали, а потом и сам убедился, проездом. Как стемнеет – выходит. По полю бродит, светится этаким сизвым огнём, и... плачет, пан. Жуть берет. Мужиков на работу не выгнать. Кто пробовал – того поутру или в беспамятстве находят у околицы, а то и вовсе не находят. Уже третью неделю так. Яков снова умолк, украдкой наблюдая за реакцией. Странник замедлил шаг на пол-темпа, но лицо его, скрытое полями шляпы, ничего не выражало. – Самое жуткое, – продолжал торговец, уже входя во вкус повествования, – что первой, как началось это, пропала девушка одна местная. Мария, по-моему... али Марта? Ну, да не важно. Пастушкой была. Красивая, говорят. И с характером. Исчезла, и след простыл. А потом уж и призрак появился. Так народ и связал одно с другим. Говорят, это её душа не находит покоя. Он тяжело вздохнул, для убедительности. – Вот староста, пан Лешек, и голову сломал. Собирал складчину на ведьмака, да кто ж к нам поедет? Не Цинтра, чай. Денег собрали – гроши, по правде. А беда-то не ждёт. Урожай пропадёт, зимой голод настанет... Да вы, пан, простите, что утомляю своими деревенскими страхами. Едешь один, мысли всякие в голову лезут, вот и языком болтаешь. Яков умолк, сделав вид, что сосредоточенно правит лошадью. Странник на удивление слегка повернул голову в его сторону, чтобы видеть краем серых глаз и произнес: – Призрак? И сколько времени он уже существует? – мужчина слегка прищурился. Яков аж привскочил на облучке, и лицо его озарилось смесью удивления и внезапной надежды. Так, значит, заинтересовался! – Время? – переспросил он, быстро соображая. – Да как сказать... Видать его стали недели три назад, может, с небольшим. Но первая-то пропажа, та самая девушка, случилась... ну, дней за пять до первого явления. Так что душа-то, выходит, не сразу решилась людей пугать. Намучилась сперва втихомолку, видно. Он прикусил язык, чтобы не нестись дальше сломя голову, и понизил голос ещё сильнее, как бы доверяя великую тайну. – А подробности-то, пан, ещё любопытнее. Местные бабы, они ведь звери чутьё имеют на такое, шепчут, что призрак-то не просто так мечется. Он... кого-то ищет. Или чего-то ждёт. И плач его, говорят, не просто вой, а словно имя пытается выкричать, да голоса нет, одно сияние да стон. Я сам, проездом ночевал, так за версту слышал – мороз по коже. Не то чтобы слова, а... намерение такое в воздухе висит. Тяжелое, жалящее. Яков бросил оценивающий взгляд на странника, пытаясь разглядеть малейшую реакцию в профиле, тёмном от полей шляпы. – А вы, пан, извините за нескромный вопрос... случаем, не сталкивались с подобной нежитью? Не в обиду будет сказано, но вид у вас... будто много дорог за плечами. И не только мирных. – Было дело. Яков замер на мгновение, впитывая эти два слова. В них было больше подтверждения, чем в долгой речи. Он медленно выдохнул, и его голос стал не просто доверительным, а почти заговорщицким. – Так и знал, – пробормотал он больше для себя, кивая. – Видать, не просто так боги, а то и сама Судьба свели наши дороги. Он помолчал, давая страннику возможность что-то добавить, но, не дождавшись, продолжил, уже смелее. – Тогда вы, пан, лучше меня понимаете, каково это – жить под боком у такой... тени. В деревне-то сейчас как на углях. Одни говорят, надо сжигать поле, чтобы дух очистить. Другие – что звать жреца из Новграда, пусть обряд правит, но это денег немерено. А староста... – Яков нарочито многозначительно понизил голос, – староста, пан Лешек, сына своего, Лукаша, как зеницу ока бережёт. С той самой поры как всё началось. Парень он был видный, к той пропавшей Марии сватался, поговаривали... А теперь сидит бледный, трясётся, на поле глаз не кажет. Говорят, призрак его особенно невзлюбил. Совпадение, конечно... Он бросил этот намёк, как рыбак бросает наживку, и снова сделал паузу, следя за своим спутником. – Как умрела эта девочка, кто-нибудь знает? – спросил попутчик. – Знать... Тут, пан, загвоздка. Никто ничего толком не знает. Вернее, знать не хочет. Видали её в последний раз ближе к вечеру, с корзиной, будто по грибы на опушку сходить хотела. А утром – нет девки. Корзину нашли у оврага пустую, ленту от косынки на терновнике. Он обернулся к страннику, и в его глазах мелькнуло что-то непривычно острое, не торговое. – А потом, знаете, какая молва пошла? Будто она сама, с тоски ли, с досады, в том овраге... Ну, то есть, сама на себя руки наложила. Из-за любви, мол. Потому как родители её с другим парнем сосватали, а сердце её было тут, к Лукашу, старостиному сыну. Собеседник лишь тихо хмыкнул и отвел взгляд в сторону поля слева, словно представляя там призрака. Минуту молчания он наконец полностью повернул голову к торговцу. – Не знаешь, скольких она уже забрала? Яков ссутулился, его бойкость на мгновение испарилась, сменившись мрачной серьёзностью, после холодного вопроса. – Цифру, пан, не назову, сочтут сплетником... Но слухи ходят точные, – он понизил голос, хотя вокруг по-прежнему ни души. – Троих. Не считая той первой, Марии. Он загибает пальцы, отводя взгляд в сторону поля, будто боится сглазить. – Первый – старик Миколай. Пастух, не поверил в «бабьи сказки», погнал овец на пастбище как ни в чём не бывало. Нашли его на рассвете у самого края леса. Живой... вроде как. Сидит, обняв дерево, и бормочет одно и то же: «Прости, прости, я не видел...». В себя так и не пришёл. Свезли к родне в Бургаш. Тогдаш сглотнул и провёл рукавом по вспртевшему лбу. – Второй – сын кузнеца, парень здоровый. Сгоряча, под вином, заявил, что «разгонит синю хмару палкой». Пошёл... и не вернулся. Нашли через день, в трёх милях от деревни, в ручье. Лицо... будто он не кричал, а застыл в вечном ужасе. Знахари сказали – сердце. Сердце от страха и лопнуло. Яков глотает, его собственный голос звучит для него чужим и неприятным. – Третий... третья. Девочка, Аня. Шести лет от роду. Заблудилась, видно, играла слишком близко к западному краю. Её не нашли. Совсем. Только платочек в крапиве. После этого, пан, и работать перестали. Не то что ночью – днём бояться стали. Призрак стал являться и на солнце. Словно злится, что ему не внимают. Словно... требует чего-то. – А местный феодал? – ради галочки спросил незнакомец, уже как будто зная ответ. Он бросает быстрый, почти виноватый Яков хмыкнул, коротко и безо всякой веселости. Это был звук полного, выстраданного цинизма. – Феодал? – переспросил он, и в его голосе зазвучала привычная горечь мелкого человека, разбивающегося о систему. – Пан Бронислав из Реджины? О, он знает. Как же не знать. Ему и гонца отправляли, и слезную челобитную писали. Он махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. – Прислал он нам в ответ... нет, не солдат, не жреца. Прислал он уведомление. На хорошей бумаге, с печатью. Что, мол, «непредвиденные сверхъестественные явления, препятствующие уплате оброка в полном объеме, не являются форс-мажорным обстоятельством, предусмотренным договором о землепользовании». Я, конечно, не книжник, но староста Лешек нам это так и перевёл. Да и чего гадать то, всё равно ему на кметов простых. Главное чтобы оброк платили, кабы он сюда своих рыцарей не прислал. – Ясно. – произнёс странник, не ожидая, другого ответа на счёт феодала местных земель. (Короткое, как щелчок затвора, слово странника повисает в воздухе. В нём — не просто понимание, а окончательный приговор. Яков чувствует, что разговор исчерпан, и в этой исчерпанности — ключ к решению. Он делает последнюю, отчаянно-практичную попытку). Слово странника упало между ними, точное и тяжёлое, как гиря. В нём не было ни сочувствия, ни осуждения — лишь холодный, безрадостный вывод. «Ясно». Ясно, что помощи ждать неоткуда. Ясно, что система перемалывает. Ясно, что у деревни остался только один шанс — и он идёт сейчас рядом с телегой. Яков молчал несколько долгих секунд, слыша только скрип колёс и звон шпор. Он сглотнул комок в горле — не страха, а почтительного трепета перед тем безжалостным пониманием, которое проявил его спутник. – Так оно и есть, пан, — наконец выдохнул он, и в его голосе не осталось ни пафоса, ни намёков, только голая, деловая правда. — Ясно как божий день. Никто не придёт. Ни феодал, ни жрецы, ни, прости господи, настоящий ведьмак. Он не договорил, только кивнул в сторону поля, уже видневшегося вдали за изгибом дороги — тёмного, невспаханного, молчаливого. – …и то это поле так и останется мёртвым. А за ним и деревня. Он замолчал, уставившись на спину своей лошади. Прошло несколько минут в молчании. Лишь скрип колёс как стук молотка о крышку гроба. Затем незнакомец поднял подбородок,, устремляя взор вперёд. – Я посмотрю что можно сделать. Яков не обернулся сразу. Он сидел, вцепившись в вожжи так, что костяшки пальцев побелели, и слушал отзвук этих слов, будто проверяя, не показалось ли. Скрип колёс теперь казался не похоронным маршем, а скрипом старого механизма, который наконец-то с огромным усилием стронулся с мёртвой точки. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, обычно бегающие и хитрые, теперь были невероятно серьёзны. – Спасибо вам, пан, – сказал он голосом, в котором не было ни торговой слащавости, ни расчёта. Только огромная, уставшая благодарность. – Спасибо, что не прошли мимо. Ни меня на дороге... ни них. *** Лесная дорога упёрлась в деревню, будто устала, и расползлась на кривые улочки-ручьи, стекавшие меж изб к подножию пригорка. А на пригорке, неспешно и властно, лежал дом старосты. Он не был красивым. Он был основательным. Каждое брёвнышко в его срубе, тёмное, как старая кровь, толщиной в два добрых кулака, казалось, вросло в землю навеки. Конопатка из мха лежала ровными, плотными валиками – за ней следили. Крыша, двускатная и крутая, была покрыта не соломой, как у всех, а деревянным гонтом, посеревшим от дождей, но не провалившимся ни на пядь. Странник и Яков сидели за дубовым столом в гостиной старосты. На столе перед гостями стояли две глиняные миски с пшеничной кашей в салом, деревянные кубки с пивом и тарелка солёных огурцов. Сам староста деревни Лешек, грузный мужчина сорока лет сидел на против них. Яков успел рассказать за трапезой о случившемся на дороге, а староста слушал. Затем он обратился к молчаливому гостю: – Я благодарен вам, милсдарь за помощь моему другу. Позвольте узнать, как вас зовут? – Лютор Харкон. – Л-лютор? Какое редкое имя. Из Тимерии? Ну, неважно... мое имя вам уже известно. Яков упомянул что вы согласились избавить нас от напасти этого приведения? – Нет. – твердо сказал Лютор. – Я сказал посмотрю, что можно сделать. И принялся пить пиво, не открывая холодных глаз от глаз старосты. Того же передёрнуло, на коже появились мурашки, а в глазах читался испуг и задетая гордость, ибо в деревне никто с ним так не разговаривал. Староста прочистил горло и тоже выпил. Затем Лютор, поставив кубок сказал: – Яков мне рассказал про Марию и про призрака. Однако я хотел бы услышать историю от вас. Когда это началось, кто уже мёртв, кто была эта девушка? (Сцена после холодного уточнения Лютора. Он не просто задаёт вопросы — он проводит границу. Он — следователь, они — свидетели. И он начинает с самого главного — с официальной версии главы общины. Яков замирает, понимая, что начинается главное). Слова Лютора повисли в горнице гуще печного дыма. Они не звучали как вопросы — они звучали как пункты обвинительного заключения, которые нужно заполнить. Лешек медленно поставил свой кубок. Звук дерева о дерево прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Мурашки на его руках ещё не сошли, и он, казалось, впервые за долгие годы почувствовал себя не хозяином за своим столом, а подсудимым на скамье. – От меня... – начал он, и голос его, обычно уверенный и густой, дал мелкую трещину. Он сглотнул, выпрямил спину, взяв себя в руки. – Что ж. Началось всё... с пропажи. Мария, дочь Гжегожа-колесника. Девушка... была. Добрая, работящая. Да. Хотя... по слухам гулящей была. Да и с головой что-то, всякие дурные мысли в голову лезли. Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, как человек, идущий по тонкому льду. Староста проглотил ком в горле, стараясь не обращать внимания что от волнения у него по шее пошёл пот. – Исчезла без вести несколько недель назад. Вечером вышла, наутро не вернулась. В голову дурную взбрело на поле вечером пойти. Искали всем селом. Нашли... ленточку её. У оврага за полем. Больше ничего. А через два дня... – он сделал паузу, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное, нежелающее произноситься вслух, – через два дня на том самом поле старик Миколай увидел... это. Свет. Плач. С тех пор оно и нечисто. Лютор не моргнул. Его взгляд, холодный и тяжёлый, буравил старосту, вытягивая из него не рассказ, а правду между слов. – Кто уже мёртв? – повторил он свой вопрос, не повышая тона. – Прямо от призрака? Никто, слава богам, – поспешно ответил Лешек, но тут же поправился, будто поймав себя на лжи. – То есть... не убит. Но Миколай с ума сошёл. Безвинно. Кузнецов сын, Стах... того нашли мёртвым. Сердце, говорят. И... девочка одна, Анелька, пропала. Совсем. Он умолк, потянулся за кубком, но рука дрогнула, и он отставил его прочь. – Кто видел её в последний раз? – поинтересовался Лютор. Лешек замер. Его толстые пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. Взгляд, только что пытавшийся быть уверенным, поплыл, упёрся в тёмный угол у печи, будто ища там подсказки. – Видели... – проговорил он, и слово вышло сухим, как шелест мёртвого листа. – Видели многие, милсдарь. Вечером она была в деревне. Он сделал паузу, слишком долгую для простого ответа. – А последним... – голос его стал тише, почти шёпотом, но в тишине горницы слова падали отчётливо, как капли смолы. – Последним, кто говорил с ней... был мой сын. Лукаш. Он выдохнул, будто сбросив камень с груди, и тут же, как бы оправдываясь, добавил резче: – Гутарили у колодца. Как соседи. Он... он ей помог ведро донести. И всё. Больше её никто не видел. – Мне нужно поговорить с вашим сыном. Лешек откинулся на своей лавке, будто от физического толчка. Лицо его из серого стало землистым. Губы плотно сжались, превратившись в тонкую, бледную черту. В глазах вспыхнула, затлела и погасла целая буря: испуг, ярость, желание отказать и леденящий ужас от понимания, что отказать нельзя. – Лукаш... – голос его скрипел, как не смазанная дверь. – Он... он нездоров, милсдарь. С тех пор... с тех пор всех этих ужасов. Нервы. Доктор из Блавекена говорил – покой. Полный покой. Он говорил это, глядя не на Лютора, а куда-то мимо него, в стену, словно зачитывая заученную, но уже треснувшую мантру. – Его нельзя тревожить, – добавил староста, и в его тоне впервые прозвучала нота отчаянного, почти отеческого упрямства. – Он и так едва спит, едва ест. Он... он ничего не видел. Я уже допрашивал его. Ничего! Последнее слово прозвучало слишком громко, слишком резко, выдавая всю глубину страха. Лютор ему не поверил. Однако он лишь кивнул. – Ладно. – мужчина выпил пива. – Тогда вы мне покажете овраг в котором нашли ленту, того кто нашёл и где живут родители девушки. Лешек замер, словно ожидая взрыва, ссоры, давления. Но получил лишь короткий, деловой кивок. Это было почти хуже. Это означало, что чужак уже отступил от сына как от бесперспективного направления — и немедленно перешёл к другим, не менее опасным. – Овраг... – пробормотал староста, его мозг лихорадочно работал, взвешивая риски. Показать овраг — безопасно. Привести к нашедшему ленту... Это уже Игнат-лесник, угрюмый и нелюдимый, может ляпнуть что угодно. А родители... Боги, родители. Гжегож с Мартой... – голос Лешека стал тише, в нём появилась неподдельная, тяжёлая жалость. – Они... они не в себе, милсдарь. С горя. Марта всё плачет, Гжегож молчит как камень. Они... они вам ничего путного не скажут. Только смуту в душу напустят. Он умоляюще посмотрел на Лютора, пытаясь найти в его каменном лице хоть каплю сострадания к родительскому горю. – Может, лучше поле само посмотреть? Призрак-то именно там является. А эти все разговоры... они только раны бередить будут. – Поле никуда не денется, староста. Как и призрак. – отрезал Лютор принимаясь наконец за трапезу.