игра с нулевой суммой

обложи его чистым золотом, изнутри и снаружи покрой его; и сделай наверху вокруг его золотой венец

— Так нечестно, — говорить Мёль, — Ты меня всё время расспрашиваешь, а я тебя — нет. Филл пожимает плечами. — Я не расспрашиваю, а направляю твой поток информации в нужное русло. — Спасибо, модератор, блин. Все равно, это несправедливо. Филл наклоняет голову к плечу и медленно, почти сонно моргает. В этом есть что-то от котов, он знает, он проверял. — Ну хочешь, спроси у меня что-нибудь, — отвечает он, вальяжно откидываясь назад, на диван. — Что угодно. — Что угодно? — Да. Мёль замирает. Его рука аккуратно гладит уснувшего на его коленях Мотылька, осторожно касается собачьего носа и перебирает щенячью шерстку. Чем Филл хуже собаки? Пожалуй, ничем. Но если рассуждать так, как это делает Мёль, тогда приходится признать, что он проигрывает щенку сразу по многим параметрам. Основной: в отличии от щенка Филл периодически открывает рот и говорит что-то такое, от чего у всех вокруг портится настроение. У всех, кроме него самого, конечно. Но уподобляться животному Филл не планирует. Чтобы завоевать привязанность человека, не следует полностью соответствовать всем его требованиям, игнорируя собственную уникальную личность. Главное здесь — сохранить баланс. — Ты, — Мёль заглядывает ему в глаза, — Когда-нибудь состоял с кем-то в отношениях? — Эй, мне слишком много лет для таких глупых вопросов, — возмущается Филл, но не отводит взгляда. — Да или нет? — Ну конечно, — Филл фыркает. — И что ты подразумеваешь под отношениями? Понятно. Филл поводит плечами и расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке. От сомнений Мёля в его человечности ему всегда становится как-то душно. Или жарко. Он еще не разобрался. В любой ситуации есть несколько стратегий поведения, почти все из которых сводятся к дихотомии «соврать — сказать правду», и иногда честность работает лучше всего. Правда обезоруживает, особенно когда собеседник знает, что ты — лжец и увиливатель. — Секс, вероятно, — отвечает он. Мёль поднимает брови, но как-то криво, не то, чтобы осуждающе. Стесняется, наверное. — О, — только и говорит он. — И тебе не претит секс с теми, кого ты не считаешь за людей? Ну конечно он это спросил. — Не нужно делать из секса какую-то сакральную материю. Я же не жить с ними планирую. — Тогда это не считается за отношения, — Мёль снова почесывает собаку. Мотылек спит почти беззвучно, малопроблемное существо, да, конечно легче любить тихую маленькую собаку, чем кого-то. Кого-то вроде Филла. Он не ревнует, он для этого слишком взрослый, но. Всё что перед «но» не считается за вменяемое мнение. — Ты романтик, — Филл отворачивается и встает, чтоб пойти к стеллажу с дисками. — Сегодня фильм на мой выбор. — Мы не договорили, — доносится ему в спину. — Тогда смотрим ужастик. Мёль смеется, то ли недовольно, то ли просто тихо. По возвращении из армии Филл смотрел только кино про войну. Смертное кино про войну. Ему нравилось, что такие фильмы заставляют его ни о чем не думать, потому что знание о реальности смерти всегда помогало ему успокоиться. Люди на экране совершали героические и не очень поступки, любили, стреляли, падали и умирали, умирали, умирали, умирали навсегда, разорванные минами или закрывшие собою дзот. В мире без смерти нет ничего человеческого. Филл думает об этом каждый раз, когда спасает Мёля, потому что не очень хорошо понимает, что в нем громче: страх его потерять или безрассудное следование героической дурости смертных предков. Он, кончено, готов подставиться под нож за Мёля сколько угодно раз, но все-таки, что первично? Бессмертные такими вопросами не озабочены. Они подставляются под пулю, твердо зная, что могут после выстрела в голову просто отлежаться пару дней. Вот поэтому кинематограф как искусство и заканчивается. «Челюсти» — отличный выбор. Хороший, смешной фильм, так еще и про животных. Мёлю понравится. Мёлю не нравится. Он грустно хрустит чипсами и искоса поглядывает на Филла, вероятно, пытаясь найти в его лице проблески совести. Филл улыбается во все тридцать два зуба. Акула. — А завтра посмотрим «Кладбище домашних животных», — мечтательно говорит он и тянется рукой к чипсам, которые Мёль тут же отодвигает от него. Типа обиделся. — Да шучу я, шучу. Сам выберешь. — Конечно выберу, уж не сомневайся, — вздыхает Мёль и отдает ему чипсы, а сам ставит кино на паузу. — Так что там с отношениями? — А ты почему интересуешься? — Потому что ты мерзко приставал ко мне с расспросами. Хочу отомстить. Мести не выйдет. Филлу всё равно. Он всю жизнь был кем-то невзаимно любим, и нес бы с собой эту тяжесть тоскливых взглядов и шоколадок на парте, если бы не умел так легко и элегантно избавляться от ненужного: от судьбы, от прошлого, от семьи, от друзей, от смерти, в конце-то концов, которая извечно ходила за ним по пятам. Как за любым нормальным человеком. Впрочем, нужно быть честным. Никто ему шоколадки на парту не подкладывал, потому что это был слишком детский жест, а уж дети точно и справедливо знал о нем всё. Когда он и сам был ребенком, конечно. Он вырос и весь мир у его ног, ага. — Не выйдет, — говорит он, — я-то не девственник. — Да ну тебя. Зато я не ненавижу всех вокруг. — Я тоже. Мёль поднимает брови. Его круглое лицо делается почти детским, и Филл, не сдержавшись, тыкает пальцем ему в щеку. — Эй. На экране всё так же висит замершая картинка пляжа. Ещё можно посмотреть идиотский фильм про мегалодона с лысым мужиком. Не в роли мегалодона, хотя, казалось бы. — Я не ненавижу всех вокруг. И мне обидно, что ты так считаешь, — Филл строит трагическое лицо. Он понимает, что Мёль в такие моменты одновременно верит ему и не верит. Это лучший из возможных вариантов: он сам выбирает, обманываться или нет. Тем более, что Филл практически и не врет. Ему правда обидно, точнее, его это раздражает, раздражает, что Мёль не может принять его правду, а придерживается своей картины мира, строящейся на страхе и надежде. А вдруг ты выстрелишь в смертного? Да хоть в десять, я же уже нашел тебя. Все остальные мне не нужны. Этого Филл ему не говорит. — Да, конечно, обидно, — Мёль закатывает глаза. — И много у тебя было этих твоих отношений? — Ты сублимируешь что-то, а? — Филл хмыкает. — Достаточно. Мне почти сорок лет и целибат не входил в мою сферу интересов. — Ну конечно, ты же красавчик. Последнее слово Мёль почти тянет. Тянет и глядит Филлу в глаза. За глазами — то есть в мозгу Филла — происходит несколько ядерных взрывов малой мощности. Он моргает. — Ха. Этого у меня не отнять. Позволить сослуживцу подрочить тебе в душевой — считается ли это за отношения, вот в чем вопрос? Филл не считает секс алхимическим таинством, то есть чем-то, что требует равноценного обмена, а потому предпочитает быть тем, кому хотят доставить удовольствие. Раньше его развлекала регенерация бессмертных, но это быстро приелось. Какой смысл во всём, если ты не можешь оставить след? Это относится и к жизни, и к засосам, и к прочим задорным вещам, которых бессмертные лишены. Мозг сам подкидывает ему картинку Мёля с синяками на шее. Рубашка начинает жать сразу во всех местах. Он не хочет нанести Мёлю вред, это чувство совсем иное, больше похожее на желание сжать в руках красивую фарфоровую безделушку. Таких сейчас по большей части не делают из-за того, что мир стал более хрупким, чем люди. Слово века — утилитарность, слово вечности — смерть. Для Филла оно неразрывно связано с любовью. Нужно что-то с этим делать. Всё сломать, сгрызть поводок, рассадить лапы в кровь, но он не пёс, не пёс, он человек. — Хочешь со мной переспать, а? — говорит Филл. Мёль вспыхивает, его брови снова взлетают вверх как чёрная галочка птицы на рисунке. Когда он краснеет, то всё его лицо становится розовым и нежным. Нежный. Хорошее слово. Нежные вещи хочется держать в руках, останавливая себя от того, чтобы сжать кулак. Захлопнуть ловушку. — Ты мне одолжение делаешь типа? Вроде бы Мёль не сердится, скорее забавно возмущается, но Филл его не всегда понимает, хотя всех остальных он понимает еще меньше. Уязвимость Мёля хотя бы обоснована их общей биологической особенность, а что делает такими мягкотелыми бессмертных, он не знает. — Нет, — Фил пожимает плечами. — Предлагаю. Я испытываю к тебе симпатию, ты ко мне тоже, так почему нет? — Единственный, к кому ты испытываешь симпатию, — Мёль вздыхает, — Это ты сам. Прекрати. — Можешь так считать, сколько тебе угодно. Отличная, отличная стратегия. Человек остается при своем, при этом зная, что ты с его мнением крайне несогласен, но смиренно принимаешь его. Разнообразие победит. И всё такое. Он протягивает руку к Мёлю и проводит пальцем по его щеке. Кожа у него горячая. Мёль, конечно, отшатывается назад, но недалеко. На его коленях всё еще спит щенок. Ах, как прекрасно всё маленькое и невинное. — Филл, — говорит Мёль, опуская голову, — Твои идиотские попытки соблазнения ведут только к тому, что я перестану с тобой общаться. — Вообще-то я твой начальник. — Тем более! Какое это счастье — смертность. Назови три великих современных фильма? А теперь назови те из них, которые не про человека и его погибшего домашнего? питомца? Назови книги, картины, музыку, спектакли, назови всё, что осыпается на землю пылью старых листьев, потому что люди, неспособные на смерть, неспособны и на жизнь. Филл в этом уверен. Надо что-то сказать. Он всё не убирает свою руку, не убирает, а потом единым движением пододвигается ближе и аккуратно перекладывает щенка на ковёр. Посмотри, я могу быть внимательным, внимательным не только к тому, что важно мне, но и к тому, что важно тебе. Обрати внимание. Потревоженный щенок сворачивается в клубок и засыпает обратно. — Не обязательно секс, — говорит Филл, — близость бывает разная. Что бы там про меня не думал, меня сейчас интересует только то, что ты хочешь. Мёль медленно выдыхает, Филл ощущает его теплое дыхание на своем лице. — Что, ты на столько не хочешь говорить по душам? — спрашивает он, прижатый Филлом к подлокотнику. Филл, как водится, возвышается. Мёль смотрит на него во все глаза, практически не моргает. Но и не отталкивает. У каждой ситуации есть множество вариантов развития событий. Бесконечные ветки бесконечного дерева возможностей переплетаются перед глазами Филла. Поцеловать, отшутиться. Спросить, можно ли. — Можно? Мёль неловко кивает. Филл оттягивает ворот его футболки и жадно впивается глазами в шрам на груди. Это один из многих вариантов. Мёль ойкает. Конечно, он ожидал, что Филл его поцелует, а потому Филл его и правда целует, но не в губы. Он залезает руками под футболку, а губами прикасается к полосе грубой кожи. Как к окладу. Под ним — нежная древесная плоть иконы. Мёль берет его лицо в свои ладони, но Филл делает вид, что этого не чувствует. Он не хочет смотреть Мёлю в глаза, а хочет пить его как воду, как слезы, кожа шрама на языке — соль, на губах — соль. Он хочет пить его как море, потому что так сходят с ума пираты и моряки. Фата-моргана. Естественное человеческое право и состояние — смерть и безумие. — Я… — Мёль явно пытается что-то до него донести, так что Филл отстает от шрама и просто приваливается щекой к груди. Слушает сердце. — А теперь поцелуй меня в губы, — голос Мёля звучит глухо. Это не просьба, так чудится Филлу, о, это не просьба. — Я же твой босс, — смеется он, и Мёль дергает его на себя с лицом очень раздраженного человека. Естественное его состояние, когда рядом Филл. Ну и ладно. Они целуются, как тысячи и тысячи смертных влюбленных до них — так, будто смерть уже стоит на пороге. Смерть взяла ружье.