Придёт серенький волчок...

– Я возьму тебя за руку, – сказала она, глядя ему в глаза. – Возьму за руку и поведу через луг. В туман, холодный и мокрый. – А дальше? Что там дальше, за туманом? – Ничего, – усмехнулась она. – Дальше ничего. (Анджей Сапковский «Меч Предназначения»)       Когда Джул задумывалась о смерти, ей казалось, что она шагнет в туман, непроницаемый, клубящийся и холодный. Туман затянет её с головой, погасит звуки и мысли. Она будет блуждать в нём даже не наощупь, а так, по наитию, а потом её крепко возьмут за руку и выведут... куда-то. Дальше воображение отказывалось работать. Джул не слишком интересовала – как бы это сказать поточнее – локация: ей было достаточно железобетонной уверенности, что вести её сквозь туман будет лучший друг сопливого детства, камрад бурной молодости... еt cetera, еt cetera... Короче, проводником сквозь туман она всегда видела своего Сашку по прозвищу Волк. С момента, когда ей сказали, когда у неё из-под ног ощутимо ушла земля, когда она пила, не пьянея, водку, глазела на пляшущие огоньки свечей и бессмысленно повторяла «свидемся» – вот с этих самых пор своим проводником или, может, встречающим она видела его.       Сказать начистоту: о смерти практичная и занятая Джул думала исчезающе редко. Разве что в начале июня её, бывало, накрывало чередой семейных траурных дат, и там, среди них, пряталась Сашкина дата. Тогда она иногда вспоминала, иногда гнала воспоминания, но обязательно видела сон, который так ни разу и не вспомнила. Сон оставлял веру в то, что с ней всё и всегда будет хорошо. Даже на грани. За гранью, впрочем, тоже.       Во сне было бескрайнее море и столь же бескрайнее небо, и солнце во всём своём великолепии клонилось к закату, так никогда и не достигая вод. Иногда Джул усилием воли верила в этот пейзаж, иногда он казался ей нарочито лубочным, но, в общем, это было неважно, потому что сюда – всегда внезапно – приходил Волк, и исключительно здесь она всё ещё могла с ним поговорить. Она всегда ждала момента его появления и всегда его пропускала. Вот не было никого на узкой полоске пляжа, и вот он уже идёт к ней против солнца – высокий, поджарый, в чёрном плаще и совершенно буквально волк. Тут на память приходила давным-давно вычитанная фраза, мол, «шëрстка на его лице встала дыбом», а дальше Джул радостно визжала, бросалась в объятия и начинала неумолчно трещать, тормошить и задавать пять миллиардов вопросов.       Каждый раз в этом блаженном безвременье ничем от других не отличался. Джул висла на друге, строчила, как из пулемёта, новости, смеялась и перебивала сама себя. Волк молчал и слушал, как слушал её годами – в тесноте своих маленьких комнат, километрами общих прогулок, в телефонных трубках и когда её несло по кочкам на всяко-разных посиделках. Она всегда удивительно легко сходилась с людьми, и голос её звенел хрустальным колокольчиком над разговорами любых компаний. Впрочем, и интерес к новичкам теряла легко и быстро, в её жизни было лишь несколько констант, и Волк тайком гордился, что одна из них – он.       Она, пожалуй, тоже была его константой. Он учился, увлекался то средневековой историей, то плетением кольчуг, то мечным боем. Он проехал много городов, влюблялся в книги, в его квартирке всегда толпились люди, такие же, как он, с сумасшедшинкой. Квартирка была в шумном и тесном человейнике, первый этаж которого занимал полицейский отдел. Когда кому-то из гостей звонили родичи, особым шиком было сказать: «Я это, в первом отделе... ага, у Сашки чай пью». И вот здесь, среди разномастных чайных чашек, книг и исписанных рунами тетрадей всегда мелькала рыжая маковка Джул. Она пропала ненадолго, когда Волк необдуманно и скоропостижно женился (впрочем, тогда пропали все), но брак продлился совсем немного, детей не случилось, добра, чтоб делить, не нажили. В доме вновь образовались шаткие груды книг, шумные посиделки и Джул.       Подготовка к защите диплома выбивала Джул из колеи. Тем несчастным летом из колеи её выбило напрочь. Двое похорон в семье, почти подряд. Ушедшие были в солидном возрасте, но она их любила и искренне оплакала. С дипломом не ладилось. Не с дипломом даже, а с дипломным руководителем. И ещё с работа... И неясно, как совмещать. А Сашка, её волче, болел. Она не понимала тогда, как всё серьёзно, просто приходила к нему, заваривала чай, сидела на краю постели, жаловалась. Приносила книги из поросших пылью груд, читала, вздыхая, пару страниц вслух. Недуг почти погасил его зрение. Это должно было стать ей предупреждением, грозным набатом, но не стало.       Он велел ей не распыляться, не тратить время и силы, защититься и прийти обмыть свой красный диплом. Она скулила, что ей бы вообще получить хоть какой, а то вообще не дадут, выпустят со справкой. Он смеялся и почти выставил её за дверь. Крикнул ещё вдогонку иди, мол, малая, работай над собой!       Она вернулась месяца через полтора. С дипломом, со звякающим пакетом и с любимой его сгущёнкой, а квартирка была пуста. Деловитые дальние родичи, которых Джул здесь отродясь не видала, вывезли всё или, может, выбросили, обои повисли клоками, было убого и душно. Слезы Джул капали на красную корочку вожделенного диплома, кап-кап-кап, как барабанная дробь, как стук угасающего сердца.       На кладбище она не пошла. Вообще никогда. Как будто если не видела могилы, то есть надежда на дурацкую ошибку, на то, что он жив. Может, просто уехал. Занят. Читает наизусть выученную книгу, не в силах оторваться от филиграни чеканных слов: «Феанор велел остановиться, раны его были смертельны и он знал, что час его близок. И бросив последние взгляды со склона Фарад-Витрина он узрел вдали пики Тангородрима — мощнейшей из твердынь Средиземья…»       Ночью она шагнула на прибрежный песок. Бескрайнее небо, бескрайнее море, и солнце во всём своём пляжном великолепии. Так и повелось: один разговор одной летней ночью. Один сразу ускользающий в небытие сон.              ***       ...снова долго сидели плечом плечу, молчали под шум моря. Волк неспешно курил, лёгкий табачный дымок сносило бризом, мелкая волна набегала на рыжий песок и откатывалась торопливо. И глядя в прибой, смаргивая предательские слезы, Джул заговорила – слова толкались и наступали друг другу на хвост:       – Я так и не поверила до конца, что тебя на самом деле больше нет. Мне кажется иногда, что ты просто уехал, как Хельга, как Грин, что мы не пересекаемся больше, но ты где-то там за рельсами и вокзалами – есть. Я помню Хельгин браслет синего бисера, я помню, как Грин стоял в проёме твоей двери, придя впервые, ещё чужой для нас, и я всё ещё помню тебя – до последней черты...       – Грин дышал к тебе очень неровно, – сквозь затяжку лениво протянул Волк, – очень-очень неровно. Знаешь?       – Знаю. Я к нему тоже. Какое-то время.       Помолчали.       Солнце недвижно висело в эмалево-синем небе, радостное, как рекламный апельсин.       Волк щурился на него, прикуривал одну от другой, и время то ли шло, то ли стояло недвижно. В момент, неотличимый от других моментов, слитным неуловимым движением – вот сидел, развалившись, и вот стоит, смотрит на Джул сверху вниз – Волк встал. Следом, чуть мешкая, как будто секунда на поиск удобной позы отсрочит расставание, встала Джул. Волк обнял её нежно-нежно, она порывисто уткнулась ему в грудь, прошептала грубой ткани чёрного плаща: «Ты мой самый лучший, мой самый близкий друг!». Чуть отстранилась, сглотнула скривившую губы судорогу: – Жаль, что так... что ты мертв.       Он усмехнулся почти без горечи:       – У каждого свои недостатки.       И, склонившись над ней глаза в глаза, выдохнул: – Не грусти, малая, не плачь и (голос упал до едва слышного шёпота) и это... не ложися на краю!       Она засмеялась до слез или напротив это слезы коварно прорвались сквозь смех, но пришлось разомкнуть руки, утереть лицо. А потом оказалось, что она на берегу одна, одна под этим самодовольно сверкающим солнцем, и дорожка на воде сверкает, бликует, идёт рябью, и Волк уходит по этой дорожке, и он уже далеко.       Она смотрела, как он идёт лёгким упругим шагом. Плащ скользил следом, бился, как живой, расплывался стремительно светлеющей пушистой дымкой, скрывал хозяина в клубах то ли тумана, то ли невесомого пера. Джул всё ждала, не оглянется ли, посмотреть бы, какой он стал сейчас... там... не в волчьем же облике ушёл за последнюю грань, право слово. Джул вглядывалась и вглядывалась, солнце светило совсем оголтело, по воде прыгали невыносимые в своей яркости «зайчики», и один из них метнулся ей прямо в глаза, на мгновение ослепив.       От такой наглости Джул сердито зажмурилась, чихнула и проснулась.       В комнате разбойничало июньское утро, по потолку бегали суматошные блики, и от тёплого ветра тюль на балконной двери раздулся корабельным парусом. Джул босиком пошлепала к ванной, потом, пока не проснулись дети, щелкнула кнопкой джезвы. Календарь равнодушно сообщал, что сегодня 9 июня через двадцать лет от того нечем не примечательного дня, который стал роковым для Сашки по прозвищу Волк. Джул вздохнула, делая первый глоток обжигающей горечи и подумала, что теперь она старше него на полтора десятилетия, стремительно взрослеющих детей и листок в клетку, на котором почти помимо её воли проросли слова: Знаешь, волче, хотя, разумеется, знаешь без слов... Помнишь, как мы бродили с тобой в гулком эхе шагов? Веришь, что нас свело навсегда перепутье судьбы? Это было у нас: и дома в двух минутах ходьбы. Это было у нас: миллионы мечтаний и снов. Это было сильнее, чем мы, и сильней, чем любовь. Знаю: ждёшь ты меня, ждёшь всегда на другом берегу, Запрещая спешить. Я однажды приду. Как смогу.