Мир под горой

День семьдесят второй. Глубокая ночь.

      Меч. Он снова в моей спальне.              Проснулась от холода — такого, будто кто-то распахнул дверь в зимнюю ночь. Небесный меч парил надо мной, медленно вращаясь, и лунный свет стекал с клинка серебряными струями.              Рука потянулась сама. Пальцы сомкнулись на рукояти.       И я их снова услышала. Голоса.              Множество голосов внутри черепа — тихие, наслаивающиеся друг на друга, как волны. Слова на языке, который я знаю, но понять, что они шепчут не могу. Сердце сжалось, горло перехватило, и слёзы сами потекли по щекам. Чужие боль и тоска. Воспоминания, которые пытаются стать моими.       Я разжала пальцы — с трудом, будто пальцы не хотели отпускать. Положила меч ножны (темно-синие, с узором серебряных облаков) и села на циновке, обхватив колени.       Снаружи закричала ночная птица. Обычный, живой звук. Я слушала её, пока дыхание не выровнялось и пульс не перестал стучать в висках.

[Спросить у шифу — она тоже слышит голоса? Или только со мной они говорят?]

День семьдесят третий. После обеда.

      Сегодня шифу варила травяной отвар.              Я сидела у очага и смотрела, как она бросает в котелок корни женьшеня, сушёную хризантему, ещё что-то мелкое и тёмное. Острый запах заполнил комнату — горьковатый, густой. Такой, что можно было жевать воздух.       — сяо-Гуан.              Я вздрогнула.       — А? Да, шифу?              Исюань-шифу даже не обернулась, продолжала помешивать отвар деревянной ложкой.       — У тебя такое лицо... — Она прищурилась, наконец посмотрела на меня через плечо. — Будто ты на рыночной площади. — Помешала ещё раз, медленно. — Торгуешься, да? За жареные каштаны?              Я поперхнулась воздухом:       — Фу, они же противные...              — За что тогда? — Исюань-шифу выпрямилась, повернулась ко мне. А на лице у неё играла усмешка — та самая, лёгкая, которую я не видела два месяца. — Дай угадаю. Яблоки в карамели?              Щёки вспыхнули.       — Ну... может быть.       Шифу рассмеялась — негромко, но искренне. Потом подошла, присела рядом на корточки. Пальцем ткнула меня в лоб.              — Знаешь, ты сейчас вообще не похоже на «птицу в клетке», как ты любишь говорить…       Я молчала, ждала, что она скажет колкость. Этого давно не происходило, но я уже привыкла за все эти годы, что она заворачивает свою мудрость в циничные шуточки.       — Птица хотя бы поёт. — Исюань усмехнулась, но глаза стали серьёзными. — А ты просто сидишь и смотришь на небо. Тебе бы…              Она не договорила. Встала, вернулась к котелку. Плечи снова напряглись.       — Спуститься с горы, — тихо закончила я за неё.       Шифу замерла. Ложка в её руке дрожала.       — Скоро, — очень тихо сказала она. — Когда... когда будешь готова. Обещаю.              Я не спросила, что она имела в виду под "г«това".»Потому что поняла: она не знает сама.              

[Шифу сегодня была почти как раньше. Почти.]

День семьдесят пятый. Скала на закате.

      Нашла Исюань-шифу на краю обрыва.              Она сидела, свесив ноги в пустоту — она расслаблено поставила руки назад и как бы развалилась на лежаке, а горный ветер ласкал и игрался с её белыми волосами. Но в остальном она была неподвижна, словно часть горы. Я подошла бесшумно (или она просто сделала вид, что не слышит), села рядом.       Внизу плыли облака. Между разрывами виднелись рисовые поля — крошечные зелёные квадраты, прошитые серебром ручьёв.              Ветер свистел, а мы не спешили прерывать его песню словами. Но «Когда два человека оказываются в запертом помещении, с невозможностью выйти, это заканчивается одним — разговором», фраза звучала подходяще (но точно была взята не из сутр, а из менее просвещённого источника, в стиле моей Шифу)              — Красиво, — вдруг сказала Исюань-шифу.              Я кивнула.       — Мы с сестрой... — Шифу запнулась. Начала снова: — Каждый вечер сидели здесь. Считали огни в городе. Она всегда придумывала истории. Про людей в домах. Кто они, чем живут. — Усмехнулась. — Влюблённых. Она обожала истории про влюблённых. Я — про странствующих мечников.       Пауза.       — А мы с братом, обычно обсуждали, что видели под горой, когда спускались, но он всегда был немного скептичен к добрым людям внизу. — Я усмехнулась, вспоминая, как Е Шиюань злостно вспоминал пройдоху с рынка, что продал персики втридорога.              Шифу рассмеялась, звонко и немного сонливо, как было всегда.              — Но после того, как меч стал моим… Он стал больше пропадать в городе без меня, что-то ища…              Мой голос, как и смех шифу, стал тише. Потом они оба пропали. Исюань-шифу больше не смотрела на меня, она перевела взгляд вниз, на облака.       Я не знала, что сказать. Вместо слов просто положила голову ей на плечо.       Шифу замерла. Потом рука медленно поднялась, легла мне на затылок. Пальцы сжали волосы. Разжали. Снова сжали — крепче.       Мы сидели так, пока солнце не село за горизонт, окрасив облака в красный. Как кровь.

[Наверно, в тот момент, я напомнила шифу о…]

День восьмидесятый. Утро.

      — сяо-Гуан.              Я оторвалась от книги. Исюань-шифу стояла в дверном проёме с огромной бандурой, спрятанной в красный шёлк, перевязанный золотым шнуром.       Она подозвала меня рукой.       Я подошла и развернула «подарок». Чёрно-белая металлическая капсула, смахивающая на гроб с большим Инь, Ян шаром на верхушке. Я почувствовала, как что-то пульсирует внутри. Шифу нажала на шар, и капсула раскрылась. На меня будто хлынуло цунами из эфира. Я увидела наверно сотню защитных амулетов. Бумажки закрывали обе стенки аккурат небольшой ложбинки для меча. Догадываться для чего была эта капсула не нужно.       — Мастер Чжоу делал три недели, — пояснила Исюань. Скрестив руки на груди, максимально крепко. — Они запечатают силу. Меч не сможет... не вырвется сам. И ты... — Глубокий вдох. Выдох. — Ты сможешь спуститься. В город.              Сердце ударило сильнее.       — Правда? Когда?              — С ножнами — в любой момент. — Шифу отвернулась к окну, спиной ко мне. — Но я... мне нужно... — Кулаки сжались. — Время.              Она не договорила.       Я смотрела на её спину. На напряжённые плечи. На побелевшие костяшки пальцев.              — Сколько? — спросила я тихо. — Сколько времени нужно?       Исюань молчала. За окном качались сосны, а ветер гнал облака.

[Ножны массивны и красивы. Но когда смотрю на них, вспоминаю, на сколько меч опасен]

Смотря назад, я понимаю, что такое на самом деле этот "Небесный меч".

      Шифу всегда говорила нам: «Нет единого правильного пути. Каждый должен найти свой». Она никогда не навязывала свои взгляды, позволяла нам ошибаться, падать, подниматься. Но со мной всё иначе. Со мной она строга, как никогда не была с другими учениками.       И я понимаю почему.       Когда я впервые взяла Небесный меч в руки, все в храме Юнкуй радовались, особенно мой брат. «Меч избрал тебя, Шуньгуан! Ты станешь следующим Главой!» Их восторг звенел в ушах, а я смотрела на Исюань и видела, как она бледнеет. Как сжимаются её пальцы. Как что-то ломается внутри неё.              Потому что меч избрал меня так же, как когда-то избрал её сестру.              Инь и Ян. Величайшее благо для мира — и величайшее проклятие для избранного. Истинная власть, способная управлять жизнью людей, и истинное рабство перед самой этой властью.              Забвение. Самое страшное из того, что меч может предложить.

День восемьдесят седьмой. Рассвет.

      Шифу уходит в храм Суйбьян сегодня.              Я проводила её до ступенек. Туман клубился у ног, так что подножье горы, было скрыто. Исюань-шифу шла медленно. Дважды останавливалась, оглядывалась, будто забыла что-то важное.              Когда всё, что ниже её колен утонуло в тумане.              — Я не знаю, сколько на это потребуется, — она поправила лямку сумки. Сдвинула обратно. Пальцы нервно теребили край ткани. — Вернусь... я точно вернусь.              — Хорошо, шифу.       Она смотрела на меня долго. Изучала лицо — глаза, губы, каждую черту. Словно пыталась запомнить. Или прочитать мысли. Потом резко развернулась. Сделала шаг вниз по тропе. Остановилась.       — Е Шуньгуан.       — Да?              — Ты должна... — Исюань обернулась наполовину. Я видела только профиль. — Я хочу, чтобы ты... — Провела ладонью по лицу. — Просто будь осторожна.              — Ладно.       — Не делай... глупостей.       — Не буду, шифу.       Она ещё постояла. Потом кивнула — резко — и пошла вниз. Я смотрела, как туман поглощает её фигуру.       Всю жизнь Исюань учила одному: иди собственным путём.       Вот я и пойду.

День сто сорок восьмой. Полдень.

      Рюкзак собран. Ножны с мечом летают за мной, подпитываясь энергией меча. Такое ощущение, будто я завела себе питомца.       Хожу по комнате. Прикасаюсь к вещам. Книгам на полке. Чайнику у очага. Циновке, где я спала. Пытаюсь запомнить каждую мелочь.       Странно. Так долго я была заперта, но пора выйти отсюда.

[Шифу, прости.]

Последняя запись перед спуском.

      Сижу на той самой скале. Луна полная, наверно, из-за каверн на её поверхности непонятно. Огни города пробивались через толщу облаков.       Интересно, сколько историй про влюблённых она успела придумать? Сколько судеб вообразить, прежде чем меч забрал всё?       Ветер приносит запах сосен — острый, свежий. Где-то лает собака. Кричит ночная птица. Обычные звуки. Я слушаю жадно, стараюсь впитать каждый. Запахи. Звуки. Ощущение холодного камня под ладонями.       Всё это когда-нибудь уйдёт. С каждым использованием меча буду терять по кусочку. Сначала запахи. Потом звуки. Прикосновения. Воспоминания.       Сейчас мир ещё целый. Ещё мой.       Встаю. Отряхиваю пыль с одежды. Меч рядом, следует за мной.              Первый шаг вниз даётся труднее всего.       Второй — легче.       Третий — ещё легче.       С каждым шагом невидимые нити рвутся. Те, что тянули обратно к тёплому очагу, к запаху трав, к тихому голосу шифу.              Прости меня, Исюань.

Десять лет между жизнью и смертью бродил.

Пусть не думал – забыть тоже не было сил.

Сиротлива могила за тысячу ли, места нет, где б я горе излил.

Не узнаешь, коль встретишь, я вид изменил:

Ветер лоб запылил, снег виски убелил.

Ночью дом наш увидел я в тягостном сне,

И тебя перед зеркалом видел в окне.

Друг на друга смотрели без слов: только слёзы ручьём в тишине.

Каждый год обрывается сердце во мне:

Ты одна под сосновым холмом при луне.

Су Ши (1037-1101)

«Десять лет между жизнью и смертью бродил…»

Перевод: Стручалина Г.В.