Потерей обрисует твой облик

Снег покрывает равнину, словно пушистое одеяло, безумно мягкое, но ледяное. Миллионы снежинок кружат в воздухе, опускаются, складываются в кучки, а затем тают в багровых лужах. Словно художник в порыве ярости швырнул на чистый холст банку алой краски, разбрызгивая ту неровно, рвано, по-своему изощренно. Хаотично. Алые пятна растекаются по белоснежной равнине, горячая жидкость чертит новые линии, бежит тонким ручейком, сталкивается с другими такими же змейками, образуя узоры, складывающиеся в поистине ужасную картинку. Будь Разиэль также добр и справедлив, как его воспевают поколения сумеречных охотников, он бы не дал картине завершиться так. Будь ангел — прародитель великой расы нефилимов хоть на долю также благороден, как о нем говорят, он бы сохранил столь драгоценную кровь, его собственную, горячую, живую, растекающуюся по телу его дитя… Будь в Разиэле хоть немного от того, чему учат в Академии, он бы соединил кровавые ручейки в свой собственный рисунок, и за спиной охотника бы раскрылось два крыла, напоминающие о его сущности, о долге, о клятве, которую он несет с рождения. Может быть, если бы он погибал на поле боя, так бы и случилось. Может быть, если бы пылающее сердце было разорвано когтями демонов, ангел бы снизошел до того, чтобы одарит своё дитя благословением, и показав им всем, что он действительно здесь, он действительно рядом со своими детьми, и их миссия на земле — истинная цель каждого рожденного с его кровью сумеречного охотника. Но Алеку уже всё равно.  Ноги утопают в снегу, он делает еще шаг, и кубарем катится по снежному склону, наконец замирая, уставившись в небо распахнутыми голубыми глазами, и низко хрипит. Сразу следом этот звук сопровождается характерным бульканьем где-то в горле. Алеку слышится тихий хлопок, будто что-то внутри него лопнуло, но боль не меняется. Разодранная грудная клетка еще немного приподнимается при попытке вздохнуть, но смысла в этом столько же, сколько тогда, когда нефилим подумал о том, чтобы пытаться дотянуться до ножа рукой, оставшейся на месте только за счет костей и остатков сухожилий. Конечно же он ей даже не пошевелил. А дальше когти разъярённого оборотня вцепились ему в грудь, вонзаясь глубоко, заставляя крик застрять где-то в горле… и рванули, отбрасывая тело в сторону. Ошметки одежды и собственной плоти Алек бы мог увидеть на когтях монстра, но тогда перед глазами была лишь алая пелена. Прыжок оборотня он заметил уже в последний момент, успев дёрнуть здоровой рукой, и выставив клинок острием вверх. Это «спасло» его от быстрой смерти тогда, но сейчас, лежа в снегу, что окрасился его собственной кровью на ближайший метр, Алек уже жалел о том, что его инстинкты охотника сработали так отменно. Голубые глаза смотрели в небо, теплая кровь утекла, забирая с собой последние крупицы жизни, и Александр Лайтвуд понял. Всё. Всё закончилось. Ни один охотник не погиб от старости в собственной постели, однако 19 лет все же очень юный возраст для такого… события. Юноша много раз думал о том, как закончится его жизнь, и почти наверняка был уверен, что в очередной раз он закроет собой кого-то из близких, как и сотни раз до этого, а после погрузится в вечный сон. Или, если ему повезет дожить, к примеру, до тридцати, он поучаствует в каком-нибудь важном сражении, которое, в итоге, войдет в учебники истории нефилимов. Там наследник рода Лайтвудов покажет себя великолепным воином, стратегом, героем! Одержит победу ценой собственной жизни, и запечатлеет свое имя в веках. И лишь совсем недавно юноша позволил себе подумать о том, что смерть в сражении с демонами может быть не единственным вариантом… Когда теплые руки гладили его скулы, обжигая холодом многочисленных перстней на смуглых пальцах, а затем, в извинение, маршрут повторяли уже губы. Когда тихий бархатный голос нежно мурлыкал ему на ухо ласковые слова, а тяжесть очередной охоты спадала с тела вместе с амуницией.  Тогда Алек думал… Может быть… может быть немного позже? Может быть… не сейчас? Охотники не плачут перед смертью. Они смотрят ей в лицо, в последний раз шепчут имя ангела, зажигая свои сердца и клинки, и бросаются в цепкие объятья костлявой, зная, что их ангел подхватит охваченные огнём тела, и заберет под своё крыло, навсегда подарив вечный покой… Но слезы все равно скатываются по бледным щекам, и разве можно судить мальчика за это? Здесь ведь нет ангела. Нет светящихся рунами клинков. Только холод, снежное одеяло, и голос, срывающиеся на высоких нотах. Знакомый голос, который Алек слышит уже много лет, с того самого дня, когда в институт Нью-Йорка прибыл этот мальчишка с золотыми глазами. Голос, что отражался от каменных стен, когда они вместе шли на тренировку, когда смеялись над колкими фразами младшей сестры. Голос, что обычно был звучен и дерзок, но в тот день, когда их тела охватило тепло, а руна, связавшая их души и тела навсегда, был тверд и тих. Парабатай. Алек уже не контролировал тело, шея никак не хотела поворачиваться, ему даже казалось, что, если он всё-таки предпримет еще одну попытку оглянуться, она просто сломается. Но тело решило послушать его в последний раз. И, медленно повернув голову, Алек уставился на несущуюся к нему фигуру. Капелька скатилась с ресниц к переносице, затем скользнула к уголку глаза, и, проделав свой небольшой путь, рухнула в снег беззвучно для человеческого слуха, и одновременно с этим оглушающе для целой вселенной. Джейс летел со всех ног, обгоняя бежавшего рядом Люка, игнорируя любые законы физики, буквально взлетая над особо неровными сугробами. Парень бы пошутил о своей способности прокладывать маршруты, и о том, что обувь у охотников вообще-то универсальная, и еще о чем-нибудь бредовом, если бы сейчас его лёгкие не были полны отчаяния, а вместо крови по венам не бежала боль.  Он бежал так, как никогда ранее. Как будто время было его главным врагом, как будто охотник бежал наперегонки со смертью. Шум в ушах не давал слышать крики Люциана за спиной, дыхание было редким, будто бы организм решил не тратить драгоценные секунды на вдохи и выдохи. А потому, когда Джейс рухнул на колени возле брата, лёгкие его обожгло с такой силой, что Эрондейл схватился за собственные колени, распахнув рот и глаза, и хрипло вздыхая, чувствуя, что его грудная клетка сейчас разломится. Голос в голове истерично хихикнул от такого сравнения, ведь, когда взгляд золотых глаз опустился вниз, тело прошибло такой болью, что Джейс взвыл, как раненый волк. Грудь Алека была разодрана в клочья, ребра виднелись под ошметками одежды и плоти, и Джейс не был уверен — это ткань черной футболки сейчас висит сбоку, или руна невидимости, содранная вместе с кожей…? — Алек…— Джейс произнёс имя парабатай так тихо и сипло, что едва ли его можно было услышать даже тому, кто бы был в сознании. — Алек…— повторил охотник, едва шевеля губами, а затем схватил друга за плечи, приподнимая над заснеженной землей, и закричал изо всех сил, будто бы там, на пороге смерти, его крик заставил бы Алека услышать, оглянуться, не входить в радушно распахнутые двери дома Госпожи Погибели. — АЛЕК! Но, вот беда… Мальчик уже вошел в этот дом… и дверь закрыл. И даже обувь в прихожей оставил. Эрондейл плохо понимал, что происходит вокруг. Вместо холода его вдруг окатило жаром, внутренности будто вдавили раскаленной кочергой, а руну парабатай словно заживо сдирали с тела.  Охотник хватался за друга, звал его, тряс, пачкался в чужой крови, отпихивал пытающегося удержать его плечи Люка… Ровно до тех пор, пока глаза его не встретились со взглядом Алека. Пустым, стеклянным, мертвым. И это было громче любых слов. Любого «уже все» «Джейс, все» «Джейс, он умер», что звучало до этого. Умер. Умер. Умер. Юноша смотрел на брата так, будто впервые его видел, в абсолютной тишине, прерываемой только его собственным тяжелым дыханием, и учащенным пульсом Люциана, готового в любой момент «ловить» мальчика, потерявшего самое дорогое, что может быть у сумеречного охотника. Половину его души. Люк знал непонаслышке как это, но тогда его боль была ослеплена еще и яростью. Его парабатай был жив, и он еще мог посмотреть в глаза, в миг ставшие чужими, мог спросить «а почему?». У Джейса такой возможности больше не было. Медленно, одной рукой держа Алека, а другой стянув с плеч куртку, Эрондейл положил её на снег, осторожно укладывая поверх нее тело парабатай, словно боясь сделать ему больно сейчас. Еще больнее, чем то, что тот уже пережил. — куда ты пойдешь…— беззвучно прошептал Джейс, и Люк вскинул на него болезненный взгляд. Первые слова клятвы парабатай знал каждый нефилим, мечтающий, что однажды и он произнесет их при свидетелях, получив не только новую постоянную руну, но и самую близкую душу. Жаль только, что парабатай явление редкое, а до восемнадцати найти человека, с которым ты готов стать одним целым, сложнее, чем выучить все руны из Серой книги за час.  Мужчина отошел на несколько метров, но отвернуться не смог. Стоял и смотрел, понимая, что никогда не сможет забыть столь трагичной картины… —…там где ты будешь похоронен…— слышалось между вздохами, и рука Джейса замерла над лицом Алека, не двигаясь. Эрондейл смотрел в голубые омуты, запоминая каждую частичку, каждый миг, которых осталось совсем немного, прежде, чем он навсегда потеряет Его. Последние слова были произнесены одними губами, без единого звука. Холодные пальцы опустились на веки, закрывая глаза юноши, и даря, наконец, долгожданный покой.

Люк молчал, чувствуя, как горло сводит от тяжести, и наконец отрывая взгляд от опущенной светлой головы, проходясь по одетому в темную одежду телу, повторяя маршрут кровавых линий… и резко втягивая в себя воздух, когда взору открылся узор ангельских крыльев, раскинувшихся кровавой паутиной под спиной уже мертвого нефилима.