Когда ты ушёл, а я осталась

— Чан, пожалуйста, … пожалуйста, просто помоги мне понять, потому что… Потому что ты не понимаешь. Ты ни хрена не понимаешь. Ни секунды из того, что сейчас происходит. Чан сейчас в квартире. В той, которую вы делите на двоих. Вас двоих. Вместе. В той, на которую ты потратила почти все свои сбережения, чтобы внести задаток, потому что ты хотела жить с ним, жить вместе, вы хотели начать совместную жизнь, даже если это и была всего лишь шестимесячная аренда жилья, пока ты не закончишь учебу. Итак, это возвращает тебя к вопросу ПОЧЕМУ. ПОЧЕМУ твой парень, твой лучший друг, твой бойфренд, любовь всей твоей жизни стоит в прихожей вашей квартиры с собранным чемоданом в руках, костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он сжимает ручку, а с его губ срываются извинения? — Мне жаль, — голос Чана срывается, но извинения ничего не значат для тебя без объяснений. — Ты не… я не думал, что ты будешь дома. И ты чувствуешь себя физически несчастной при мысли о том, что, вернувшись в свою квартиру, ты бы обнаружил, что Чан и его вещи исчезли без объяснения причин. Это невозможно. Не может же быть, чтобы он просто планировал исчезнуть? Как он решил просто взять и бросить тебя? — Чан, — ты ставишь пакеты с едой на вынос на пол, потому что чувствуешь, как дрожат руки, и не хочешь уронить еду, которую только что забрала для вас двоих, потому что у тебя никогда не получится вывести пятна с ковра, а в ближайшее время ты не сможешь позволить себе заменить ковер. Чан закончил университет в прошлом году, он изо всех сил пытался найти музыкальную компанию, которая согласится взять его на работу, но он её найдет. Ты знаешь, что найдет. Летом, через шесть месяцев, ты закончишь университет с дипломом юриста за плечами, но не собираешься им пользоваться. — Я просто больше так не могу. «Ради тебя», — мысленно добавляет Чан. Он больше не может так с тобой поступать. Он не может. Это ломает его изнутри. Ты принесла его любимое блюдо из его любимого ресторана. Он чувствует этот запах сквозь пластиковую упаковку пакета. Ты, без сомнения, взяла очередной студенческий кредит только для того, чтобы купить эту еду. Так не должно быть, он изо всех сил старается быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь, не то чтобы он когда-либо был таким для тебя, ты была единственной, кто поддерживал его все это время, и он начинает замечать последствия. Это его ломает. Его ломает то, что он ломает тебя. У него нет другого выбора. — Не можешь? Что ты не можешь? Ты про нас? Меня и тебя? — Именно, — и Чану требуется вся сила воли, чтобы не упасть на колени, крепко обнять тебя за ноги и просить прощения за все это. Рассказать тебе… сказать тебе, что он не это имел в виду. Что он этого не хочет. Он просто не считает, что у него есть другой выбор. Чан не хочет, чтобы ты считала, что он ТВОЙ единственный выбор: — Прости, я… — Я тебе не верю. Чан всегда высоко ценил твой ум. То, как ты говоришь именно то, что думаешь, независимо от того, кто рядом, как ты никогда не отступаешь, как ты всегда отдаешь лучшее, что у тебя есть. Ты никогда не опускаешь руки. Ты станешь чертовски хорошим адвокатом, Чан это знает. Это одна из причин, по которой ему нужно уйти, нужно прекратить тянуть тебя с собой на дно. — Я тебе не верю! — кричишь ты, и слезы наворачиваются на глаза при одной мысли об этом. — Мы… прошлой ночью мы лежали в постели и говорили о нашем будущем! На прошлой неделе ты заставил меня остановиться у витрины ювелирного магазина, показывая обручальные кольца! Так что же изменилось? За… шестнадцать часов?! Что изменилось, Чан? — Я просто… — «Я не хочу, чтобы из-за меня ты превратился в подобие человека». — Скажи мне, что ты меня больше не любишь. Чан чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Он любит тебя всем, что у него есть. Разве ты не видишь этого? Разве ты не видишь, что это единственный выход? Разве ты не видишь, что твое будущее безрадостно, если в нем будет он? Он никогда не добьется успеха, его мечты будут разбиваться вдребезги, пока он не пойдет по наклонной. — Ты не можешь, не так ли? Потому что я знаю, что ты, Чан… — ты делаешь шаг ближе к нему и видишь, как Чан морщится. Он не отстраняется, но слышно, как он прерывисто выдыхает. — Я знаю тебя, — повторяешь ты шепотом. — Скажи мне, что на самом деле происходит? Что бы это ни было, мы можем это исправить! Клянусь тебе, мы можем это исправить… Это Чан все исправляет. Прямо сейчас. — Я… — черт, он даже смотреть на тебя не может. — Я больше не хочу быть с тобой. — Чушь собачья! — ты кричишь. — Это чушь собачья, Чан, мне просто нужно окончить университет, а потом мы переедем в Сеул, чтобы ты мог развиваться! Ты же знаешь, что там у тебя будет больше возможностей, да? Мы оба это знаем. Дай мне просто, просто дай мне окончить университет и… блядь, — ты ничего не можешь с собой поделать, у тебя текут слезы. — Что, если я напишу своим преподавателям? Попрошу оформить диплом онлайн? Мы снимем квартиру в Сеуле, да? Хорошо? Я сделаю для тебя все, что угодно, Чан, пожалуйста… И в этом проблема. В этом-то и проблема. Ты готова отказаться от всего: от себя и от чего угодно, ради Чана. Он не может этого допустить. Он не может. — Мне жаль. «Прости» — это даже не то слово, которым можно описать то, что он чувствует. Чан выходит за дверь. Запах еды застревает у него в носу, от слез, стекающих по твоему лицу, у него сводит живот, скрип входной двери будет звуком, который будет повторяться в его голове снова и снова, потому что он будет ассоциировать его со своим домом, с тобой. С той жизнью, о которой он мечтал. Хотел. Жаждал. Желал. Жизнь, которую он только что покинул. Чан уже никогда не будет прежним. Ты уже никогда не будешь прежней. *** — Я правда не смогу сегодня задержаться, Сынмин, я обещала Чонину, что буду дома к ужину, на самом деле они с Минхо заедут за мной через полчаса, просто чтобы убедиться, что я уйду вовремя и… — Я знаю-знаю, но… Ты можешь просто помочь мне с этой последней встречей? Пожалуйста, ты знаешь, что на этих первичных встречах ты справляешься лучше меня, ты лучшая из лучших. — Ты тоже лучший из лучших, Ким Сынмин. Не забывай об этом. — Но это твоя компания. — И я наняла тебя, верно? — за последние пару месяцев, что ты работаешь с этим юристом, только что закончившим колледж, это не первый ваш разговор на данную тему. — Ты ведь не считаешь себя неуверенным, когда находишься в зале суда, не так ли? Я ожидаю такого же уровня уверенности, который я вижу в твоих глазах перед судьей, перед нашими клиентами, хорошо? Ты хороший юрист, Ким Сынмин, я не позволю тебе забыть об этом. — Ты используешь свой материнский голос против меня… Он страшнее, чем твой адвокатский голос. . — Сопляк, — ты легонько толкаешь его, и он хихикает, мгновенно оживляясь и протягивая тебе папку. — Смотри, эта рэп-группа… — Подожди, — ты даже не смотришь в папку, что является большой ошибкой. — Тебе нужна моя помощь с делом, связанное с музыкой? — Дело не в музыке, клянусь! Сейчас они очень популярны, хотят покинуть свою продюсерскую компанию, но сохранить название группы, права на песни и все в этом роде. — А, понятно… — ты продолжаешь идти, все еще держа в руке непрочитанную папку. — Да, хорошо, мы можем взяться за их дело. Но ты все же займешься этим самостоятельно, хорошо? — Но я… — Это дело твоё, Сынмин, я полностью поддерживаю тебя. — Но это же 3rachha! — Что это должно значить? Ты же знаешь, я не люблю музыку, — как бы мелочно это ни звучало. Ты ни разу не включала радио с тех пор, как… с тех пор, как Чан ушел много лет назад. Ты просто не могла этого вынести. Не могла погрузиться в то, что когда-то приносило тебе столько утешения, радости и любви. Сынмин открывает перед тобой дверь в один из ваших конференц-залов, и ты заходишь внутрь, Сынмин следует за вами. — Здравствуйте, — приветствуешь ты мужчину, который встает и кланяется. Он невысокий, но широкий, как кирпичный дом. — Я Ян Дина. — Со Чанбин, спасибо, что нашли время встретиться со мной и моими коллегами, ещё двое отошли за кофе, я приношу свои извинения. — В этом нет необходимости, кафетерий здесь не просто так. Вашим делом будет заниматься Ким Сынмин, но я буду следить за всем происходящим, как основатель этой юридической фирмы, поэтому, если у вас возникнут какие-либо вопросы, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне, поскольку… Что ж, я должна извиниться за то, что не разбираюсь в музыкальной индустрии, но уверяю вас, это никак не повлияет на моё знание законов. Со Чанбин посылает тебе теплую улыбку и жестом приглашает сесть, ожидая, пока ты присядешь первой, и только после этого сесть самому, настоящий джентльмен. — Спасибо, мисс Ян. Мы очень благодарны, что вы решили взять наше дело. Ты, наконец, опускаешь взгляд на папку и чувствуешь, что из твоих лёгких выкачивают весь кислород, и ты судорожно пытаешься сделать вдох. — Дина? — Сынмин отказывается от формальностей, как только видит ужас на твоём лице. — Что не так? — Простите, — твой голос звучит невероятно напряженно. — Я просто… 3racha. Со Чанбин. Хан Джисон. Бан Чан. — Мы наконец-то нашли кафетерий! Это место — настоящий лабиринт! О, простите, я не знал, что вы уже здесь… — Садись, Джисон, — ты наблюдаешь, как Чанбин подзывает мужчину с широко раскрытыми от паники глазами, и тот отвешивает поклон чуть ли не до земли в твою сторону, прежде чем броситься на свободное место. — И ты проходи, хён! Тебе даже не нужно оборачиваться на мужчину, что стоит позади Джисона, ты бы смогла узнать этот прерывистый вздох где угодно. — Дина? Ты не можешь заставить себя посмотреть ему в глаза: — Как я уже говорила ранее, мистер Со, Сынмин будет заниматься вашим делом, — ты пытаешься оставаться настолько профессиональной, насколько можешь, но твои руки чертовски сильно трясутся, комната кружится, и ты поднимаешься на подгибающиеся ноги. — Я приношу свои глубочайшие извинения, но мне нужно идти, я… — Мамочка! — тебя захлестывает вихрь из объятий, и ты опускаешь слезящиеся глаза, чтобы увидеть, как твой сын смотрит на тебя, обнимая тебя за живот. — Минхо ехал с опущенными стеклами, и теперь у меня сумасшедшая прическа! Смотри! Смотри! — Похоже на птичье гнездо, — слышишь ты, как Сынмин дразнит твоего сына, но не можешь заставить себя ни смеяться, ни двигаться, ни дышать. — ВОТ ЧЕРТ! — и эти слова выводят тебя из себя, потому что твой сын только что ругнулся. — ВЫ — 3RACHA! Я Ян Чонин! Я ваш большой поклонник! — Ого, — ты наблюдаешь, как Джисон расплывается в улыбке. — Это правда? Твой сын отчаянно кивает: — Моя мама не любит музыку, она говорит, что у неё от неё болит голова, но Минхо разрешает мне слушать диски в машине после школы или когда мы готовим ужин! У нас танцевальная вечеринка! — Эй! Перестань выдавать наши секреты! — Минхо заходит в комнату, бросает на тебя взгляд и тут же прижимает руку к твоему лбу. — Ты заболела? — Нет, нет… — Ты заболела, мамочка? — Чонин смотрит на тебя с таким беспокойством в своих невинных глазах, что ты наклоняешься и гладишь его по взъерошенной голове. — Нет, милый, я в порядке. Ты знаешь, что никто в этой гребаной комнате тебе не верит. — И кто научил тебя этому неприличному слову, м? — тебе даже не нужно смотреть на Минхо, чтобы понять, что это был он. Твой ребёнок игнорирует вопрос, потому что, конечно же, он задаёт другой. И отнюдь не тебе: — Могу я взять у вас автограф? Я бы с удовольствием остался и поболтал с вами, но мама готовит японский ужин сегодня! Чанбин разражается громким смехом: — Я бы тоже хотел, чтобы ты остался поговорить с нами, малыш, но ужин это святое! Конечно, ты можешь получить автограф. Сынмин достает бумагу и ручку из своего планшета, и Чонин практически плачет, когда подходит сначала к Чанбину, затем к Джисону, а затем… — Поехали, Чонин. — Но мне еще нужна подпись Чанни! Когда твой сын называет его «Чанни», к горлу подкатывает желчь: — Чонин… Но Чонин уже направляется к мужчине, на которого ты сейчас смотришь впервые за много лет. К мужчине, который бросил тебя. К мужчине, который собирается дать автограф своему сыну. Своему сыну, о существовании которого он не подозревал. — Чонин, верно? — голос Чана напряжен, ты впервые за долгое время слышишь его голос. Мальчик смотрит на него с благоговением в глазах. Отчаянно кивает. Чан знает эти глаза. Они твои. Но высокие скулы? Ямочки на щеках? Широкая улыбка? В этом весь он. Он уверен в этом. Чан не знает, смеяться ему или плакать: — Сколько тебе лет? — Мне шесть! Шесть. Чан ушел шесть лет и семь месяцев назад. — Шесть, да? Ты уже совсем взрослый… — Я постоянно говорю это маме, но она говорит, что я её малыш! — Я уверен, что так оно и есть. — Чонин, ну же… — в твоем голосе теперь звучит мольба. — Было приятно познакомиться с вами! Я тоже хочу стать певцом, когда вырасту! Может быть, тогда моя мама снова начнет любить музыку! Чан может только наблюдать, как его сын берет за руку мужчину, которого, очевидно, зовут Минхо, прежде чем выйти из комнаты. — Я… — ты прочищаешь горло. — Я прошу прощения за это, обещаю, что в нашей компании работают исключительно профессионалы, он просто… — Он милый парень, ничего плохого не произошло, — Чанбин улыбается тебе. — И он хочет стать певцом! — подбадривает Джисон. Ты не знаешь, что сказать, поэтому просто поворачиваешься к Сынмину: — Увидимся завтра, да? Собери всю необходимую информацию и держи меня в курсе, хорошо? — Да, босс, — Сынмин явно насторожен, видя тебя такой… потрясенной? Но он остается спокойным и собранным и прямо сейчас является полной твоей противоположностью. — Дина! — и прежде чем ты успеваешь выйти из комнаты, чья-то рука хватает тебя за запястье. Знакомая рука. Та, которая прикасалась к тебе, к каждому гребаному сантиметру кожи на твоем теле сотни раз. Руки, которые вытирали твои слезы, руки, которые любили тебя, обнимали, ласкали, радовали, заставляли чувствовать себя в безопасности… — Он мой, не так ли? Тишина. Можно уронить булавку, и ты услышишь звук падения. Ты, наконец, встречаешься с ним взглядом: — Чонин… мой сын. — Дина? — раздается голос Минхо, и ты, хмуришься, смотришь мимо Чана и видишь его. — Где Чон… — Я оставил его в приемной с Хёнджином, — Минхо развеивает твои опасения по поводу того, что твой милый, забывчивый Чонин услышит этот разговор. — Отпусти её. Ты даже не понимаешь, что Минхо адресует это Чану, пока Чан не отвечает: — Нет, пока я не получу ответа. — Чанни-хён? — ты едва слышишь, как Джисон что-то говорит, все заглушается стуком твоего сердца. — Он мой. Мой сын. Не так ли? — Вообще-то, он мой, — ты пытаешься высвободить запястье. — Он мог бы быть твоим, если бы ты… Не ушел. — Он мой, — повторяет Чан. — Ему шесть! Он мой гребаный сын, и ты не… — Отпусти её, — повторяет Минхо. — А ты кто такой? Притворяешься его папочкой? Минхо рычит: — Убери свои лапы от лучшего адвоката Сеула, прежде чем окажешься за решеткой, и это в том случае, если я сначала не надеру тебе задницу… — Эй! — Чанбин пытается разрядить обстановку. — Почему бы нам не прийти завтра и… — Просто скажи мне! — рычит Чан, отпуская твое запястье, но не отступая. — Зачем? — наконец решаешься ты. — Ты уже знаешь ответ. А потом Минхо уводит тебя из конференц-зала, и ты смутно слышишь крики, которые тебе удается игнорировать, когда Чонин снова появляется в поле твоего зрения, и ты натягиваешь улыбку на лицо, смаргивая слезы: — Точно! — ты хлопаешь в ладоши, чтобы они перестали дрожать. — Японская кухня? *** — Я не могу в это поверить! Я, блядь, не могу в это поверить! — Чан… — Не говори мне успокоиться! — Чан почти рычит на Чанбина. — Не надо. — Я и не собирался, — Чанбин остается невозмутимым, даже если ему не нравится то, как с ним сейчас разговаривают, и, судя по тому, как вздрагивает Джисон, ему тоже не по себе. — Она скрывала его от меня! Моего собственного ребенка, он такой… он такой большой! Ему шесть лет! И шесть лет я не знал, что он существует! — Разве ты не бросил её? Дело вот в чем, Чанбин любит Чана. Обожает его, уважает, они втроем с Джисоном больше похожи на братьев, чем просто на рэп-группу, и Чанбину не требуется много времени, чтобы сложить все воедино и понять, что это та девушка, которую Чан бросил, чтобы жить здесь, в Сеуле, и начать свой путь в мире андеграундного рэпа, где они все и познакомились много лет назад. История Чана началась с разбитого сердца и разлуки с человеком, с которым он хотел провести остаток жизни, и нет, честно говоря, ни Чанбин, ни Джисон не понимают, почему Чан так поступил, но они никогда не расспрашивали его об этом, потому что доверяли ему. — Да, — отвечает Чан сквозь стиснутые зубы. — И она никак не могла связаться с тобой? — Да. — Так как именно, по-твоему, она должна была сообщить тебе о беременности? Чан не может ответить на этот вопрос. Он зол. На тебя. На то, что ушел. На то, что не знал о Чонине. Не знал какие у него милые ямочки на щеках, и правая выделяется сильнее, когда он улыбается, совсем как у Чана. Он зол. Он зол на себя. — Я должен с ней поговорить. — Ты правда думаешь, что это хорошая идея? — самый молодой из 3racha, наконец, включается в разговор. — Она вроде как нужна нам. Они с Сынмином обещали помочь нам и… — Я не позволю этому повлиять на нашу группу. И Чан правда в это верит. Он не позволил никак влиять на группу ни своей тяжелой депрессии, ни тревоге, ни тому, что потерял тебя… Ту, которая по сути, сейчас ненавидит его за это. И будет ненавидеть всегда. — Он мой сын. Независимо от того, что произошло между мной и ей. Независимо от того, что происходит между ней и тем парнем… — Минхо? — Да, — соглашается Чан, который на самом деле не в состоянии сейчас думать ни о чем другом. — И независимо от того, позволит она тому адвокату… — Сынмину. — Ага. Черт возьми, парни, просто… — Чан нечасто теряет самообладание, но когда это случается, двое других знают, что ему требуется время, чтобы прийти в себя. — Он все еще мой сын, только мой. Я все еще… я хочу быть частью его жизни, я хочу… я хочу быть его отцом. Чанбин делает глубокий вдох, а Джисон выдыхает: — Мы поддерживаем тебя, — Чанбин встает и крепко хлопает Чана по плечу. И Чан знает, что он говорит правду. Чанбин никогда не лгал ему, и наоборот. На самом деле, это можно сказать о всей их троице. — Значит ли это, что мы будем милыми дядюшками? Он хочет стать певцом! Я мог бы давать ему уроки вокала и… Чан бросается к Джисону, поднимает его с дивана, и они втроем обнимаются, и Джисон жалуется, что подмышки Чанбина находятся слишком близко к его лицу. — Ты же знаешь, что мы действительно поддержим тебя, правда? Чан смотрит на Джисона, а затем снова на Чанбина: — Да. Спасибо, ребята. — И что ты собираешься делать? — Честно? — Чан проводит языком по внутренней стороне щеки. — Хрен его знает. *** — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает Минхо, когда ты моешь посуду после ужина, а Минхо вытирает её. Чонин уже забрался в постель и крепко спит, выпив две чашки чая и прочитав три сказки на ночь. — Здесь не о чем говорить, — ты протягиваешь Минхо тарелку, и он удивленно поднимает бровь. — Правда не о чем! — Ладно. — Минхо продолжает вытирать посуду. Неловкое молчание — это не про вас с Минхо. Никогда между вами этого не было. До сих пор. — Но это правда? Я имею в виду, этот парень… — Чан, — тебе больно произносить его имя. — Ты никогда не говорил о нем раньше. — Мне нечего о нем сказать. — Дина… — Минхо… — Он отец Чонина? — осторожно спрашивает он, не сводя с тебя глаз. — Да. — Ты собираешься рассказать Чонину? Ты громко смеешься: — Ты серьезно? — Да. Это серьезный вопрос. На который у тебя нет ответа: — Я не знаю… — Ты собираешься поговорить с ним об этом? С тем парнем, Чаном? — Наверное, придется. — Хочешь, чтобы я был там? В конце концов, у меня черный пояс… Ты наконец-то улыбаешься, и Минхо отвечает тебе взаимностью: — Думаю, я смогу с ним справиться, — ты всегда могла. Очевидно, это Чан не смог справиться с тобой, потому что… Потому что это он ушел. — Ди… — Я устала, Мин, и собираюсь завалиться спать, хорошо? Мы можем поговорить об этом в другой раз, просто сейчас я не могу. — Я понимаю, — и Минхо правда понимает, ты думаешь, что он знает тебя лучше, чем ты сама. — Все получится, да? Ты зашла так далеко. — Мы зашли так далеко, — ты поправляешь его. — Ты. — Мы, — ты возражаешь. — Мы, Минхо. Я бы не выжила без тебя. — Ты бы выжила, поверь. А теперь иди, отдохни. *** — Доброе утро! — Чан моргает, глядя на очень бодрого секретаря в приемной. — У вас назначена встреча? Чанбин и Джисон ждут, пока Чан что-нибудь скажет, и когда он молчит, Чанбин прочищает горло: — Да, с Сынмином. — Хорошо, дайте мне секунду проверить…3racha, да? — Это мы! — Отлично, его кабинет второй слева, в коридоре есть диваны, на которых вы можете подождать, пока он не освободится. — Спасибо, эээ… Извините, я не вижу табличку с вашим именем. — О, я Хёнджин. — Дядя Джинни! — Или дядя Джинни, — смеется Хёнджин, вставая из-за стола и направляясь к завернутому в одеяло Чонину, который несется к нему со всех ног. — Помедленнее! Ты же знаешь, какой ты неуклюжий! — Мама говорит, что у меня две ноги левые, но когда мы на днях купили мне новые кроссовки, один из них определенно был правым. — Это просто выражение такое, — легко подхватывает его на руки Хёнджин. — Например, когда дядя Минхо сказал, что заставит тебя есть салфетки? — Нет! Это угроза! — вышеупомянутый Минхо входит в приемную с важным видом. — Давай не будем учить Чонина, что такое угроза в половине девятого утра в среду, — возмущаешься ты, входя следом за Минхо. — Доброе утро, Джинни. — Доброе утро! — Хёнджин смеется. — Тогда перенесем урок по угрозам на воскресенье. В четыре дня устроит? — Минхо улыбается, и ты даешь ему подзатыльник, заставляя Чонина и Хёнджина рассмеяться. Чан, Чанбин и Джисон просто наблюдают за происходящим. Чанбин и Джисон до этого даже не подозревали, что хотят, чтобы их тоже называли «дядюшками». Чан отчаянно пытается что-то сказать, но прежде чем он успевает, его замечает его собственная плоть и кровь: — Вау, вы снова здесь?! — Ага! — Чан наконец-то собирается с силами, чтобы заговорить. — Да, похоже, мы будем приезжать сюда какое-то время. — Нет, если Сынмин сделает все быстро, — добавляет Минхо. — Он очень способный работник. Напряжение между Минхо и Чаном настолько ощутимо, словно кипящий котел, грозящий вот-вот выплеснуться через край. — Точно! — ты хлопаешь в ладоши и начинаешь действовать, хватая Чонина и осыпая его поцелуями в лоб, нос и щеки, пока он хихикает. У Чана перехватывает дыхание. Чонин смеется так же, как и ты, скорее сипло, чем по-настоящему громко. — Удачного дня в школе, увидимся позже, хорошо? — Можно я приду сюда после школы? Я хочу попросить, чтобы 3racha подписали мой диск! — У тебя есть их диск? — У тебя есть наш диск? Вы с Чаном спрашиваете одновременно. — Я… — Чонин внезапно стеснятся. — Я включаю его, только когда нахожусь в своей комнате… Я знаю, ты не любишь музыку, мама… Твое сердце может разбиться вдребезги. — Ребята, как вы думаете, вы могли бы написать песню, которая понравилась бы моей маме? И как Чан должен смотреть в умоляющие глаза своего сына, и знать, что именно он разбил его маме сердце много лет назад? — Я постараюсь изо всех сил, ладно? — Договорились! — Ладно, чемпион, нам пора ехать, — Минхо легко сажает Чонина себе на плечи. — Держись крепче! — Смотрите! Я лечу! Ты смотришь на своего сына с таким обожанием: — Хорошего дня, Инни, увидимся позже. Спасибо, Мин. — Все для тебя, — отвечает Минхо. — Кстати, я готовлю говядину Веллингтон сегодня на ужин, и нет, я не оставлю тебе кусочек, — Минхо указывает на Хёнджина, прежде чем бедняга успевает спросить. Хёнджин надувает губы, а Минхо смеется и уходит со счастливым Чонином. — Ты же знаешь, он прибережет для тебя кусочек, — ты обращаешься к Хёнджину. — Я пойду в офис. Дай мне знать, если в моем расписании будут какие-то изменения, хорошо? — Вообще-то… — говорит Чан, прежде чем успевает себя остановить. — Я надеялся, что мы сможем поговорить? — У меня напряженный день, Чан, я не могу… — Я думаю, ты можешь уделить мне пять минут. — Как думаешь, Чан, ты заслуживаешь этих пяти минут? Ой. Чан должен был это предвидеть. У тебя всегда был острый язычок, но он никогда не был направлен в его сторону, он всегда слышал только сладость твоих слов, похвалу, доброту, терпение и любовь. — Я думаю, я заслуживаю того, чтобы быть таким отцом, каким хочу быть. — произносит он, все еще пытаясь сохранять спокойствие. — Ты хочешь им быть? С каких это пор? — С тех пор, как я узнал, что у меня есть шестилетний сын! — Чан зажимает пальцами переносицу, чтобы не взорваться. — Пожалуйста, Дина. Ты поворачиваешься к Хёнджину, у которого глаза почти вылезли из орбит, и он смотрит на тебя с выражением «что-же-на-самом-деле-происходит-черт-возьми». — Джинни, не мог бы ты передать первому клиенту, что я опаздываю? Угости его хорошим кофе и бесплатным круассаном из кафетерия, ладно? Я дам знать, когда освобожусь. Хёнджин молча кивает, все еще находясь в шоке. — Пять минут, Чан. Чан энергично кивает: — Пять минут. — Тогда встретимся в офисе Сынмина? — спрашивает Чанбин у Чана. — Ага. *** — Приятный офис… — бормочет он, заходя внутрь и оценивая обстановку, дубовую мебель и кремовые стены. На стене висит диплом. Чан так и не увидел, как ты закончила учебу. Он быстро отводит взгляд, и ты жестом предлагаешь ему сесть напротив. Он так и делает. Ты садишься в свое рабочее кресло и закидываешь ногу на ногу, чтобы не дергать ими из-за нервной привычки, от которой ты не можешь избавиться на протяжении многих лет. — Я хочу быть частью жизни Чонина. — Чан… — Ты не можешь прятать его от меня! — Я никогда не скрывала его от тебя, — холодно отвечаешь ты. — Ты могла бы сказать мне… — И как бы я это сделала? Я юрист, а не чертов детектив. Чанбин буквально сказал ему то же самое прошлой ночью в похожей манере: — Верно. Да. Прости… Ты еле сдерживаешь смешок, что вот-вот вырвется из горла: — Я не планирую мешать тебе общаться с Чонином… — Спасибо. — Но… — ты спешишь продолжить, пока Чан не успел ничего сказать. — Это не значит, что я сразу же представлю тебя, как его отца, Чан. Я не могу сказать ему, что ты его папа, а потом ты уйдешь из его жизни, будто тебя никогда не было. Как ты сделал со мной. — Я бы никогда… — Чан замолкает, потому что вспоминает, что говорил тебе нечто подобное. — Я понимаю, — вот что он выдавливает из себя сквозь стиснутые зубы. — Мы что-нибудь придумаем. Особенно, если ты и другие участники твоей группы… — Джисон и Чанбин. Они хотят… они тоже хотят участвовать в жизни Чонина. — Сначала мне нужно узнать их получше. Я правда… Я беспокоюсь о том, кого подпускаю к нему. — Из-за меня? — У тебя нет такой власти надо мной. — И все же ты больше не слушаешь музыку? — Чан. Хотя я ценю твои тонкие замечания и проницательность, я хочу говорить с тобой только о нашем сыне, и ни о чем другом. Чан сглатывает: — Ты, вероятно, невероятно хороша в зале суда. Так и есть. — Почему бы нам не выбрать время, когда ты сможешь побыть с Чонином? Мы с Минхо придем и… — Почему он обязательно должен приходить? — Потому что он буквально всегда с нами. Он помог мне вырастить Чонина… — Он не его отец. — И он прекрасно это понимает. — Так ли это? — Знаешь что, если с тобой так сложно, может, нам стоит подумать о том, чтобы поступить по-другому? Я знаю нескольких действительно хороших юристов, которые занимаются такого рода делами… — Нет, нет, не нужно… Извини. Я не пытаюсь усложнить тебе задачу, просто это действительно так… Мне тяжело видеть, как мой сын ведет себя так с другими. Минхо и твой секретарь… он называет его дядей! — Хёнджин и есть его дядя, Сынмин тоже. — А Минхо? — Очевидно. Чан встает со стула и начинает расхаживать по комнате, впиваясь ногтями в свои ладони: — Я просто хочу быть частью жизни моего сына. — Тогда прекрати нести пассивно-агрессивную чушь и сотрудничай со мной. Ты должен понять, к чему я веду, если ты уйдешь… — Я не уйду! — Чан почти кричит. — Я не оставлю своего сына. — Тогда докажи это, — парируешь ты, твое сердце бешено колотится, а на глазах почти дрожат слезы, когда ты видишь огонь в глазах Чана. — Докажи это, — повторяешь ты. И Чан это сделает. Действительно сделает все, чтобы ты поверила. *** — Инни? — ты тихонько стучишь в его дверь, хотя она и открыта, когда твой шестилетний сын выбирает книгу, которую ты собираешься почитать ему сегодня вечером перед сном. — У тебя такой взволнованный голос, мама, — Чонин хмурится, выбирая свою любимую книгу. Как обычно. — Я не волнуюсь, — тут же отвечаешь ты, пытаясь успокоиться. — Я просто хотела поговорить с тобой кое о чем… — Это из-за того, что у меня есть компакт-диск 3racha? Я купил его в магазине, куда дядя Джинни водил меня недавно, и я всегда выключаю его, когда… — Хёнджин обожает ходить с Чонином по магазинам. У него самого никогда не было братьев и сестер, но он всегда хотел, чтобы у него был младший брат, когда он был в возрасте Чонина. Баловать твоего сына — это исцеление для его внутреннего ребенка, и это еще больше исцеляет твое сердце, когда ты видишь, как твоего сына любят твои друзья, которые стали вашей семьей. — Я не злюсь из-за диска, на самом деле я хотела извиниться перед тобой. Чонин моргает: — Но ты же не сделала ничего плохого? — Похоже сделала. Я заставила тебя почувствовать, что ты не можешь слушать музыку из-за меня. — Но ты же не любишь музыку, — легко говорит твой сын, полностью соглашаясь с тобой, как обычно. — Раньше любила, — говоришь ты Чонину с мягкой улыбкой. — Я знаю! На днях я нашла кучу дисков в шкафу, когда искал сковородку. — Зачем ты искал сковородку? — Я собирался использовать её как шлем! Дядя Минхо использовал ту, в которой были дырки! — Сито? — ты сдерживаешь смех. Ты не спрашиваешь, зачем ему нужно было использовать сковородку в качестве шлема, иногда лучше не спрашивать. — Да! У тебя много компакт-дисков, мама. Это всё микстейпы. Все они были созданы Чаном за годы вашего знакомства. Все они наполнены слащавыми песнями о любви. Все это не выходит у тебя из головы. — Да. Прости, что сдерживала тебя, на днях ты сказала, что хочешь стать певцом… Ты был так рад увидеть 3racha… — Они ТАКИЕ КЛАССНЫЕ, мама! — Я хочу, чтобы ты наслаждался музыкой, независимо от того, дома я или нет, хорошо? — Правда?! Неужели ты могла лишить своего сына того, к чему он питает явную страсть, только из-за твоего разбитого сердца, которое он склеил, даже не подозревая об этом? — Правда. — А теперь мы можем почитать историю о медведе? И на этом разговор заканчивается, и ты можешь вздохнуть с облегчением: — Да, да, конечно, можем, — ты целуешь его в лоб. — Устраивайся поудобнее, — ты открываешь книгу, когда твой сын забирается в постель. — Мы собираемся поохотиться на медведя… *** — Нервничаешь? — Кажется, я сейчас упаду в обморок, — отвечает Чан, потирая руки и покачиваясь взад-вперед на пятках. — Не знаю, почему я задал этот глупый вопрос, извини, — Чанбин морщится. — Даже я нервничаю. — Да? — Конечно, мы нервничаем! — выпаливает Джисон. — Мы собираемся провести время с твоим сыном! — Только он не знает, что я его отец… — Рано или поздно мы придем к этому, — Чанбин похлопывает Чана по спине. — Если тебе от этого станет легче… — говорит Сынмин, который большую часть дня работал с 3racha в офисе, но теперь они перешли в один из больших конференц-залов. — Чонин иногда приходит сюда на ужин, когда его мама работает допоздна, так что ему здесь комфортно. Так что он будет чувствовать себя совершенно непринужденно. К тому же, он действительно любит вас, ребята, так что хорошее начало уже положено. — Что ж, это здорово! — отвечает Чанбин, само воплощение энтузиазма. Он усаживается на стул, за ним следуют Джисон и Чан. — И начался мой официальный выходной! — Хёнджин врывается в комнату и вместо того, чтобы сесть на свободный стул, плюхается прямо на колени к Сынмину. — Ты заказал мне… — Я заказал все, что ты написал, Хёнджин, теперь отвали… — скулит Сынмин, стаскивая Хёнджина со своих коленей. Хёнджин фыркает, но уступает и занимает стул, прежде чем посмотреть на 3racha. — Я думаю, мы действительно будем чаще видеться, если ты… — Еда здесь! — появление Минхо прерывает Хёнджина на полуслове, и ставит на стол четыре тяжелых пакета. — Мы что, всю страну кормим? Зачем ты столько заказал? — Потому что ты платишь, — парирует Сынмин. — Сопляк, — усмехается Минхо, тоже опускаясь на стул. Явно игнорируя присутствие трех человек в комнате, пока Джисон не заговаривает первым. — Мы можем заплатить, по крайней мере, за свой ужин… Минхо прищуривается, глядя на парня, и Джисон чуть не взвизгивает от его тяжелого взгляда: — Не заставляй меня травить твою еду. — Как злая королева поступила с яблоком Белоснежки?! — ахает Чонин, когда заходит в комнату, и все головы поворачиваются к нему. — Точно! — Минхо соглашается. — Не точно! — ты свирепо смотришь на своего лучшего друга. — Дядя Минхо, ты опять ведешь себя как скорпион? — Чонин поднимает на него глаза, когда Минхо сажает его к себе на колени. — Что? — Дядя Джинни говорит, что когда ты произносишь все эти угрозы и прочее, это потому, что ты скорпион! Ты просто взрываешься от смеха. Чан вспоминает, как ты смеялась над ним точно так же, столько чертовых раз. На вашем первом свидании, когда он случайно заказал что-то острое и буквально боролся за свою жизнь, выпив два стакана воды со льдом, а его губы жгло и они были ярко-красными. В первый раз, когда Чан решил подкатить к тебе со своими фирменными фразочками для знакомства, у тебя на глазах выступили слезы, потому что ты так сильно смеялась над тем, как это было ужасно. В тот раз, когда Чан совершенно не выспался настолько, что он вместо муки добавил стиральный порошок в тесто и испек совершенно несъедобные кексы только потому, что хотел сделать тебе что-то приятное… Ты так хохотала, когда узнала, что он натворил, а потом заставила его проспать целых шестнадцать часов, а когда он проснулся, вместо его стиральных кексов для него была приготовлена свежая порция уже съедобных. Ты так часто смеялась рядом с ним, что он воспринимал это как должное. Чан жаждет снова услышать этот смех. — Ты привез Макдональдс?! — Чонин мгновенно забывает о скорпионах и спрыгивает с колен Минхо, чтобы взять со стола чизбургер, в то время как Сынмин и Хёнджин с помощью Чанбина начинают раскладывать содержимое пакетов. — Не хочешь «Хэппи мил»? — удивляется Чан. Чонин качает головой и откусывает огромный кусок, Чан действительно волнуется, чтобы у ребенка не заклинило челюсть: — Нет! Я ими не наедаюсь! — Он съест как минимум два бургера, а потом шлифанет их картошкой фри, — ты говоришь это с умилением. — Мой растущий мальчик. Чонин расправляется со своим первым гамбургером еще до того, как все приступают к еде. Чан протягивает руку, чтобы передать ему второй бургер, и Чонин берет ее, одаривая Чана улыбкой, от которой на его щеках появляются ямочки, и Чан отвечает взаимностью, а по его щекам почти текут непролитые слезы. — Итак, Чонин! Тебе нравится в школе? Чан молча благодарит Чанбина за то, что тот начал разговор. Чонин быстро кивает головой, так же быстро пережевывая бургер. — Не торопись, Инни, — напоминает ему Минхо. — Не торопись, ты можешь сначала поесть, а ответить, как только все прожуешь. — Хорошие манеры! — Чанбин улыбается, когда понимает, о чем речь. — Вот Джисон еще им не научился, а ему уже двадцать четыре… — Эй! — кричит Джисон, при этом кусочки бургера выпадают у него изо рта, что делает точку зрения Чанбина предельно ясной, это заставляет твоего сына хихикать. — Мне нравится школа! Мой учитель — австралиец! Он называет нас «дружище», и у него красивый, очень низкий голос! — Австралиец? Прямо как я? И ты. Такой же, как мы. Но Чан не может этого сказать. — Ты австралиец?! Это так круто! Я хочу отпраздновать Рождество на пляже! — Феликс — такой же австралиец корейского происхождения, как и ты, да, — говоришь ты Чану, просто чтобы поддержать разговор. — Он замечательный. — Понял — кивает Чан. — Что ж, это хорошо! У тебя хороший учитель. Должен признаться, я тоже скучаю по тому, чтобы проводить Рождество на пляже. Чонин расправляется со вторым бургером, и его маленькие ручки уже полны картошки фри: — Можно, я поеду с тобой в Австралию в следующий раз? — Чонин… — Что? — Чонин обиженно смотрит на тебя. — Чан же не незнакомец! Он CB97! Его все любят, мамочка! С ним я буду в полной безопасности! — Я уверена, что так и будет, — ты стараешься, чтобы твой голос не дрожал. — Но давай все-таки сначала немного узнаем его и остальных, хорошо? Вы давно не слышали имя CB97. Ты не можешь поверить, что он до сих пор его использует. Глупое прозвище, которое ты дала ему, когда он впервые решил выступать в мире андеграундного рэпа, когда только начал появляться на сцене, когда вы были парой восемнадцатилетних подростков, безумно влюбленных друг в друга, которым было нечего терять. — Тебя это устроит, Чонин? — теперь Джисон спрашивает мальчика. — Если мы останемся здесь? — Пожалуйста! — говорит Чонин. Чан решает, что он даст Чонину всё, о чем он, черт возьми, попросит. Всё, что угодно. Взгляд Чана скользит по тебе, когда он отворачивается от Чонина и видит, что ты тоже смотришь на него, и на мгновение кажется, что в комнате кроме вас двоих никого нет. — Мамочка, я наелся! — Чонин кричит гордо, получая «пять» от всех в комнате, включая Чана, ему хочется прижать Чонина к груди и обнять изо всех сил. — Я впечатлен! — Чанбин смеется. — Ты поел даже быстрее меня! — Вы бы видели его на вечере суши, — смеется Минхо. — Парень может проесть наши месячные зарплаты, спустив их на роллы с тунцом. — Вы, ребята, живете вместе? — шепот все равно срывается с губ Чана, как бы он не пытался сдержаться. — Да, знаешь ли… — Минхо… — ты пытаешься остановить его, но как только Минхо что-то задумает, его уже ничто не остановит, поэтому он продолжает. — Она забеременела на последнем курсе колледжа, прямо перед выпуском, и больше не могла позволить себе снимать квартиру из-за… Того, что Чан ушел. — Непредвиденных обстоятельств, — Ли усмехается, выдерживая взгляд Чана. Тот прекрасно понимает, на что намекает Минхо. — Итак, она подала объявление, что ищет соседа по комнате, а потом нашла меня! — Дядя Минхо всегда жил с нами! — вступает в разговор Чонин. — Многие мои школьные друзья живут со своими родителями, но… — Чан делает глубокий вдох, и будто забирает себе весь воздух из комнаты до последней капли, поскольку все напрягаются при словах шестилетнего ребенка. — Но у меня есть дядя Минхо, и дядя Джинни, и дядя Минни. Чан едва слышит стон, который вырывается из его собственного горла, и чувствует, как Чанбин незаметно кладет руку ему на колено под столом, успокаивающе сжимая: — Я действительно рад, что они у тебя есть, Чонин, — и Чан говорит это абсолютно искренне. Независимо от того, как он относится к этой ситуации, он рад, что его сын растет с людьми, которые, как он видит, действительно заботятся о нем. — Я тоже! — радостно говорит Чонин, потягивая молочный коктейль, совершенно не обращая внимания на все остальное. *** — Подожди… — тянется к тебе Чан, слишком напуганный, чтобы прикоснуться к тебе физически, потому что если он это сделает, то, как он думает, крепко обнимет и больше никогда не отпустит. Поэтому вместо этого он просто надеется, что ты увидишь в его глазах желание поговорить. Ты всегда хорошо понимала его, даже когда он сам себя не понимал. — Что? — осторожно отвечаешь ты, а Минхо уже сажает Чонина в машину, который заснул у тебя на руках вскоре после ужина. Сынмин и Хёнджин уже ушли, а ты запираешь фирму. — Спасибо тебе за это. Я знаю, для тебя это был просто ужин, но… — Чан качает головой. — Он много значил для меня, я благодарен, что ты позволяешь мне быть частью жизни Чонина. — Я никогда не мешала тебе быть частью его жизни, — и ты правда не мешала. Единственный человек, который мешал — это сам Чан. Саморазрушение в лучшем его проявлении. То, в чем Чан лучше всех. — Мы надеемся, что узнаем его поближе, он действительно замечательный парень, — искренне говорит Чанбин. — Ты хорошая мама, — Джисон широко улыбается. Ты немного колеблешься: — О, спасибо. Я бы не справилась в одиночку, хотя для того, чтобы растить ребенка действительно нужна целая деревня. — Мы надеемся, что сможем присоединиться к этой деревне, — Чанбин кланяется тебе, и Джисон повторяет за ним. Уровень уважения, учитывая все обстоятельства, просто сногсшибательный. В конце концов, ты на самом деле не знаешь этих людей. Они уходят, чтобы дать вам с Чаном немного побыть наедине. Ты запираешь свою фирму на ночь, а Чан остаётся стоять рядом и пристально наблюдает за тобой: — Я знал, что у тебя все получится. Я всегда… я всегда знал, что ты способна на что-то подобное. Твоя собственная юридическая фирма… — Говорит один из самых успешных рэперов в индустрии на данный момент. — Ты действительно не слышала наши песни? Ты действительно больше не слушаешь музыку? — Я не могу, Чан, — и это самое уязвимое, что ты когда-либо давала ему. — Мне жаль. — Мне нужно идти, Чонину нужно спать в своей кровати, а не в автокресле, я не хочу, чтобы у него затекла шея, я… — Ты действительно замечательная мама. Я… я не мог бы пожелать лучшей матери для нашего сына. Слезы начинают течь ручьем по твоим щекам, и Чан делает шаг вперед, это похоже на инстинкт, с которым он не может бороться — желание утешить тебя, обнять. Но затем ты отшатываешься, и Чан замирает. Это больше не его место, рядом с тобой. Теперь он не тот, кто тебя утешает. Он не твой. А ты не его. — Дина, я… — Спокойной ночи, Чан, — удается выдавить тебе сквозь слезы, и ты почти бежишь к машине Минхо. Блядь. *** — Входите! Ой? Сынминни? Все в порядке? Обычно Сынмин не нервничает. Он прилежный, сообразительный, интеллигентный и терпеливый. Он не нервничает, не ерзает, не ходит из угла в угол, и не приходит к тебе в офис с низко опущенной головой. От его вида все в животе скручивается в узел: — Сынмин, что… — Я проиграю, — выпаливает он. — Дело 3racha, я проиграю… — Сынмин… — Нет, нет, я пришел сюда не за подбадриваниями. Я пришел сюда, чтобы сказать тебе, что я проиграю. Очерню твою репутацию и юридическую фирму, и все, о чем я сожалею, так это о том, что ты… — Ни в коем случае, — ты перебиваешь Сынмина. — Ты хочешь сказать, что известный Ким Сынмин признает свое поражение еще до того, как явится в зал суда? — Только что со мной связался представитель их компании, и он… Боже, эти парни просто смертоносные. Они не пойдут на компромисс, как мы надеялись, не будут вести переговоры, не сдвинутся с места! Я пытаюсь найти выход… — И ты его найдешь, Сынмин. Ты найдешь способ. Почему бы мне не присоединиться к тебе за ланчем, и мы не взглянем на то, что у тебя есть, да? — Я не хотел просить, ты же знаешь, что я ненавижу просить тебя, особенно сейчас, потому что это… — Чан? — Ага. — Это не повлияет на мою работу, Сынмин. Я этого не допущу. — Ладно, ладно, прости меня. — Перестань извиняться, а также, перестань говорить, что ты собираешься «запятнать мою репутацию» что бы это ни значило. Адвокаты не могут выигрывать все дела, даже если очень этого хотят. Иногда у людей слишком много денег, слишком много власти, слишком много шансов на успех, или наши клиенты просто застают нас врасплох. Такое случается, и это нормально, что такое случается. Мы разберемся с этим. Надеюсь, ты знаешь, что я считаю тебя отличным юристом, Сынмин. Иначе я бы тебя не наняла. Сынмин кланяется, а ты закатываешь глаза, вставая и заключая его в объятия: — С ними действительно плохо обращались, — Сынмин говорит шепотом, но ты его слышишь. — Мы добьемся справедливости, — ты выгялдишь сурово. — Я знаю, что мы добьемся. *** — Ди? — Что? — ты моргаешь, у тебя немного устали глаза, потому что последние несколько часов изучала документы, которые Сынмин оставил тебе. Ты расслабляешься, когда Минхо садится рядом и закидывает руку тебе на плечо, чтобы ты уткнулась лицом в его шею. — Давненько ты не приносила работу домой. И так оно и есть: — Я знаю, извини. Минхо усмехается: — Дурочка. Тебе не нужно извиняться, я просто не хочу, чтобы ты переутомлялась. — Я знаю, Мин, спасибо, — ты говоришь с благодарностью. — Возможно, на этой неделе мне придется поработать допоздна день или два, ты не будешь возражать против Инни? — Какая наглость с твоей стороны спрашивать о таком, — чуть ли не обижается Минхо. — Мне будет более чем хорошо с моим самым любимым человеком на планете, большое тебе спасибо! — А кто я тогда? — Заноза в моей заднице, — поддразнивает Минхо, и ты еще больше расслабляешься в его объятиях. — Это дело Чана? — 3racha, да, — ты снова опускаешь взгляд на страницы. — Сынмин беспокоится, что проиграет. Минхо хмыкает: — Это необычно для Сынмина. — И я могу его понять, если честно. Они подписали контракты, когда только пришли в компанию, черт возьми, они даже не могли вытирать носы на публике, это просто безумие. Главная проблема, с которой мы сталкиваемся — это сохранить за ними название 3racha. Их прежний продюсер — мудак. — И это не первый мудак, с которым ты столкнулась за время работы юристом. Ты победишь. — Я постараюсь. — Ты постараешься, — повторяет он строго. И это забавно, потому что ты использовала точно такой тон в разговоре с Сынмином, чтобы повысить его уверенность в себе, и теперь твоя опора, твой Минхо делал это для тебя. — Как думаешь… — он замолкает. — Ты никогда не скрывал от меня своих мыслей, не начинай сейчас. — Как ты думаешь, они останутся, когда все закончится? — А что? Ты не хочешь этого? — Я… — Минхо облизывает зубы. — Я думаю, Чан будет отличным отцом для Чонина. — Я тоже так думаю. Но я пока не могу сказать Чонину, мне нужно знать, что он не собирается просто… — Сделать то, что сделал с тобой? Ты никогда не говорила со мной об этом… — ты никогда не говорила ни с кем об этом. С твоих губ срывается сдавленный всхлип, прежде чем ты успеваешь его сдержать, и ты тут же закрываешь рот — ты бы не посмела разбудить своего драгоценного Чонина. — Ш-ш-ш, — Минхо притягивает тебя ближе к себе, твое лицо утыкается в его рубашку, пока ты плачешь в его объятиях. — Прости, я не хотел… Но тебе нужно выплеснуть всю свою боль наружу. Признать её и пережить: — Он просто ушел, Минхо, Он… мы собирались… Как только я закончу учебу, мы… он… Чан говорил о женитьбе, а в следующий момент просто взял и ушел. Сердце твоего лучшего друга разрывается при виде тебя: — Ты так и не смогла забыть его, да? — и ты этого не сделала. Ты не ходила ни на одно свидание, ни разу не упомянула о своем интересе к другому мужчине, даже не смотрела в сторону кого-либо, кто не был твоим клиентом, другом или судьей. — Я не смогла бы, даже если бы попыталась, — признаешься ты. — А я пыталась, изо всех сил, Минхо, поверь мне, но я просто… — Ты думаешь, что он тоже не забыл тебя? — Ты что, не слушал ту часть, где я сказала, что он ушел, даже не оглянувшись? — ты икаешь, оборачиваясь к Минхо, твои глаза щиплет от слез, щеки мокрые, а губы соленые. — Он не объяснил причину? — Он просто сказал, что я ему больше не нужна, что он не может быть со мной, а потом попросил прощения и ушел. Минхо не понимает: — Я не понимаю. — Ага, я тоже. Он позволяет тебе плакать у себя на плече, пока у тебя не остается сил и усталость не берет свое. Потом твой друг несет тебя на руках и укладывает в постель, стараясь не разбудить, а затем убирает бумаги, чтобы до них не добрались маленькие липкие ручки Чонина. А потом он думает. Он думает, и думает, и думает. Он не глуп, он за милю видит тоску на лице Чана, видит боль от того, что он потерял, от того, что он мог бы иметь, если бы остался. Он видит, как его охватывает ревность к Минхо, к тому, что он живет той жизнью, которой бы хотел жить Чан. Что он живет с тобой. Тупой натурал. Он почти закатывает глаза. Должно же быть что-то еще в этой истории, да? Минхо полон решимости выяснить что именно. *** — Ох, черт, прости… Ох… — Ох, — смеешься ты, глядя на Чана снизу вверх, но он наклоняется и собирает бумаги, которые ты уронила. — Спасибо… — ты стараешься не вздрогнуть, когда он возвращает документы, кончики твоих пальцев едва касаются его, но все же это прикосновение. — Куда ты так спешишь? — Вообще-то, в здание суда. Сегодня заканчивается рассмотрение дела. Судебный процесс длился четыре дня. — Это объясняет, почему я тебя не видел. — Ты меня искал? — Я… — Чан немного нервно смеется, а его глаза смотрят куда угодно, только не на тебя. Он ни капли не изменился. — Удачи, — предлагает тебе Чан вместо ответа на вопрос. — Спасибо! — ты почти уходишь, но что-то останавливает тебя. Твой сын. Его тихий голосок в глубине твоего сознания: — Чонин спрашивал о тебе. Сердце Чана буквально замирает на мгновение: — Правда?! — Да, он… я знаю, что мы несколько раз ужинали здесь, в компании, но… если ты хочешь… — Я хочу, — настаивает Чан. Ты улыбаешься его энтузиазму: — В эти выходные мы собирались сходить за мороженым в одно местечко в нескольких кварталах отсюда… — Можешь прислать мне адрес? Я могу встретиться с вами там? В любое удобное для тебя время. — У меня нет твоего номера. — Я не менял его. — Тогда тебе придется разблокировать меня, я полагаю? — Да, да, конечно. Черт, извини… — Боже, Чан в такой заднице. — Мне нужно идти. Я не могу опазывадать. — Дина… — Я напишу тебе. Чонин все-таки хочет увидеть тебя, и я сказала, что никогда не буду мешать тебе видеться с ним. — Дина… Ты уходишь. Каблуки твоих туфель оглушительно громко стучат по полу, когда ты отдаляешься от него, а стопка документов в твоей руке грозят выпасть из непослушных пальцев. — Черт, — Чан достает телефон и сразу же убирает твой номер из черного списка. Ты по-прежнему сохранена как «Моя любовь». Он ничего не менял. У него не хватило смелости. Он думал, что если что-то поменяет, то это его уничтожит. *** — У тебя похмелье или что-то? — Что? — Чан кривится. — Конечно, нет! С чего бы мне напиваться в ночь перед встречей с тобой и Чонином? — Темные очки? — Это маскировка от фанатов, я не хочу, чтобы папарацци фотографировали нас, особенно Чонина. В наши дни медиа — небезопасное место для любого человека, не говоря уже о ребенке. Ты действительно находишь это милым. Ты смотришь на Чонина, который накладывает множество добавок в свое мороженое в детском баре «сделай сам», и вы с Чаном с нежностью наблюдаете за ним. — Спасибо, что пригласила меня. — Пожалуйста. Ты заслуживаешь того, чтобы проводить с ним время. — Мне это нравится. Мы втроем. Чан хочет, чтобы ты это знала. Но ты не хочешь этого знать. У вас было бы достаточно времени втроем, если бы он остался. — Я поклялась, что буду всегда проводить выходные с Чонином, никакой работы, никакого стресса, я оставляю все это, когда запираю двери компании в пятницу вечером. Выходные — для нас, для меня и Инни. Для семейного времяпрепровождения, которого он заслуживает. — Мамочка! Чан! Только посмотри на это! — возвращается Чонин с чашкой мороженого, хотя самого мороженого не видно, под всеми крендельками, мармеладными мишками и шоколадной стружкой. — Сахарная лихорадка, — смеется Чан. — Выходные — это время сладких угощений, не так ли, Инни? — ты ерошишь волосы сына. — Мы можем пойти в парк после, если хочешь? — А Чанни может пойти с нами?! — от волнения Чонин забывает о хороших манерах — мороженое стекает у него по подбородку. — Чанни, наверное, занят… — Я бы с удовольствием пошел, — перебивает тебя Чан. — Если твоя мама не против. *** — А потом мама взяла меня за правую руку, а Чанни за левую, и они сосчитали до трех, а потом подбросили меня в воздух, и я взлетел так высоко! А потом Чанни спустился со мной по туннельной горке, потому что ты знаешь, что мне одному страшно… — Так страшно, — соглашается Минхо. Он ловит каждое слово, которое говорит ему Чонин. — А потом мы играли, пока не стемнело, и… и тогда Чанни пришлось уйти… — Инни, нам нужно было прийти домой к ужину, дядя Мин приготовил твое любимое блюдо, и нам нужно было отвести тебя в ванну, потому что кто-то упал в лужу… — Это Чанни виноват! — Чонин протестует, но улыбка с лица твоего сына не сходит весь день. — У меня был самый лучший день, — ты целуешь его в лоб и укладываешь в постель. — Как ты думаешь, Чанни захочет снова с нами погулять? — Я на сто процентов уверена, что он захочет снова пообщаться с тобой, Инни. — И с тобой, — Чонину ненавистна мысль о том, что кто-то останется в стороне, он всегда принимает всех в свою жизнь, он такой милый. Такой эмоционально развитый для своего возраста. — И со мной, — соглашаешься ты, потому что знаешь, что твой сын не принял бы другого ответа. — Сладких снов, моя крошка. *** — Похоже, у него был хороший день. — Он в полном восторге, — вздыхаешь ты. — Это было действительно приятно. — А у тебя все в порядке? — У меня все в порядке. Он хороший… Чан действительно хорошо с ним ладит. Ты просто молишься, чтобы это продлилось подольше. Ради Чонина. *** — Я ухожу… — Ладно, Джинни, хорошего вечера! — Я бы сказал «вам тоже», но вы двое определенно выглядите хуже некуда. — Это твой способ сказать, что мы выглядим дерьмово? — Сынмин даже не знает, почему он спрашивает. — Я пытался быть вежливым, — Хёнджин пожимает плечами. — Иди домой, Джинни, — говоришь ему ты, зевая. — Воспользуйся своим же советом! — напевает он, выскальзывая из конференц-зала. Сынмин стонет, разминая затекшие мышцы спины: — Я могу запереть двери, если ты… — Я не уйду, — твердо заявляешь ты. — Мы разберемся с этим дерьмом. — Тук-тук! — ты вздрагиваешь, когда вы с Сынмином в панике поворачиваете головы, но расслабляетесь, как только видите копну пушистых каштановых волос Джисона. — Извините, Хёнджин впустил нас, когда уходил… — Все в порядке, — успокаиваешь ты его. — Что-то случилось? Джисон открывает дверь шире, заходит внутрь и вы видите Чанбина и Чана прямо за ним с пакетами в руках. — Мы принесли кофе и ужин, — добавляет Чанбин. — Мы знаем, что вы, ребята, рвете свои задницы ради нас. — Это наша работа, нам за неё платят, — напоминает Сынмин Чанбину, будто ему не в первый раз приходится это говорить. Уши Чанбина краснеют: — Точно! Но… — Просто примите еду! — хнычет Джисон. — Давайте сюда, сейчас… Вы с Сынмином убираете бумаги со стола, и парни выкладывают на стол содержимое пакетов. — Где Чонин? Дома? — спрашивает Джисон с набитым пульгогами ртом. — Дома с Минхо, он, наверное, уже в постели, если только Минхо не решил почитать ему еще одну книгу, или дал ему кучу сахара за ужином, или… — ты вздыхаешь, но тебе становится легче. — Я бы не удивилась, если бы Чонин уговорил Минхо сыграть в dance revolution. — Значит, ему понравилось? — Чан оживляется, услышав это. Чан купил Чонину игру пару недель назад, после того как из-за сильного дождя вы не пошли в парк после мороженого, что стало для вас традицией. Поэтому вместо парка вы пошли в игровой зал, и твой сын был просто очарован танцевальным тренажером, и Чану захотелось купить ему копию, чтобы он мог играть дома. — Да, он её обожает. Хотя, я думаю, Минхо она нравится еще больше, — смеешься ты. — Чонин полон решимости побить его рекорд. — Он никогда этого не сделает, — прямо говорит Сынмин. — Как бы я ни любил Чонина, Минхо — настоящий зверь на танцполе. — Что ж, тебе придется сыграть против него, чтобы Чонин победил, дядя Сынминни, — дразнишь ты, тыкая Сынмина в бок палочками для еды, а он шипит и отмахивается от тебя. — Так ты теперь нормально относишься к музыке? — спрашивает Чанбин. — Я имею в виду, если ты позволяешь Чонину играть в танцевальную революцию, тогда… — Да, мы с Инни говорили об этом. С моей стороны было эгоистично удерживать его от прослушивания музыки, он действительно любит её. Он нашел пару твоих старых микстейпов, которые ты для меня записывал, — ты поворачиваешься Чану. — И это привело к тому, что мы с Инни обсудили все, и теперь у меня все в порядке с музыкой, — ты пытаешься снова полюбить её, не оставляя свое сердце в проигрывателе компакт-дисков. — Ты сохранила мои микстейпы? — Ты потратил часы, чтобы записать их и включить в них те песни, которые ты хотел, чтобы я послушала, и, конечно, я сохранила их, — говоришь ты так, словно это ничего не значит. Мясо падает с палочек Чана после твоего признания. У него отвисает челюсть, а уши становятся еще ярче, чем щеки. Ты сохранила его микстейпы. *** — Мин? Боже, прости, собрание никак не заканчивалось, и… — ты оглядываешься по сторонам, подходя к Минхо, который ждет в приемной, Хёнджин сидит за своим столом, и по нему почему-то не лазает дикий шестилетний мальчишка. — Где Инни? Минхо указывает на одну из комнат слева от кабинета Сынмина. Ты хмуришься и собираешься войти в дверь, но Минхо останавливает тебя, положив руку на запястье: — Послушай, — это все, что он говорит. И ты прислушиваешься. Первое, что ты слышишь — это громкий… стук? Ты не совсем уверена, что это такое. Ты прищуриваешься, будто это поможет тебе лучше сосредоточиться на звуках, а затем слышишь самый приятный звук, который когда-либо слышала в жизни. Смех твоего сына. — Что… Минхо отпускает твою руку, чтобы ты могла открыть дверь и заглянуть внутрь. Твой сын сидит у Чана на плечах, и Чан покачивает его взад-вперед. Джисон и Чанбин хлопают по столу, наигрывая какую-то мелодию, а Чан глупо напевает. Это потрясающее зрелище, это точно. Чонин смеется так сильно, что чуть не падает с плеч Чана, но Чан, конечно же, ловит его. Ставит его прямо на стол, а Джисон говорит: — Топай! — и Чонин так и делает, стуча ногами по столу, добавляя новый элемент к тому, что они создали. Ты закрываешь дверь, позволяя Чану и его ближайшим друзьям насладиться моментом с Чонином. — Миленько, да? — спрашивает Минхо. — Да, — соглашаешься ты. — Действительно мило. Приятно видеть, как он проводит такие моменты с ними, — и это действительно так. — Да, — Минхо берет тебя за руку и сжимает ее, он просто знает, что тебе сейчас нужно это утешение. — Ты тоже можешь в этом участвовать, ты ведь знаешь? — К старости ты становишься сентиментальным! — Хёнджин кричит, нарушая момент, но, честно говоря, его нужно было нарушить, ты не можешь чувствовать себя так каждый раз, когда видишь Чонина и Чана вместе. Ты действительно чувствуешь себя на седьмом небе от счастья, что Чан общается с сыном, а твой сын проводит это время с Чаном. Но это все равно заставляет что-то перевернуться у тебя внутри, как будто ты собираешь пазл, но обнаруживаешь, что в коробке не хватает одного кусочка. Зуд, который ты никак не можешь игнорировать. — Хочешь, чтобы тебе салфетки в рот напихали? — кричит Минхо в ответ, прежде чем в фойе твоего престижного заведения начинается хаос. — Мне страшно спрашивать, — Сынмин выскальзывает из своего кабинета как раз в тот момент, когда Хёнджин с визгом пробегает мимо него, а Минхо следует за ним по пятам. Удары ладоней по столу все еще звучат у тебя в ушах, вместе со смехом Чонина и мольбами Хёнджина о пощаде, которые сливаются воедино. — Лучше не спрашивай, ради твоего же собственного здравомыслия. — Я потерял рассудок в ту минуту, когда начал здесь работать, — поддразнивает Сынмин. — А я потеряла свой, когда наняла тебя. Безумно думать о том, что этого всего могло бы не быть. На самом деле, ты собиралась переехать сюда, в Сеул, но только для того, чтобы подтолкнуть Чана к осуществлению его мечты, а не для того, чтобы заняться собственным образованием. От этого голова идет кругом. Ты бы никогда не встретила Минхо, ты бы никогда не взяла кредит и не вложила все деньги в это здание? Ты бы никогда не наняла Хёнджина или Сынмина, ты бы никогда не отдала Чонина в ближайшую школу, а это значит, что солнечный Феликс не учил бы и не помогал расти твоему сыну. Но у тебя бы был Чан. Вы могли бы растить Чонина вместе, но познакомился бы он тогда со своими друзьями? С Джисоном и Чанбином? Стали бы они 3racha? Ты больше не можешь об этом думать. — Эй! — Сынмин машет рукой у тебя перед носом. — Все в порядке? — Да! Да, ладно, иди домой, Сынмин, на следующей неделе у нас важная встреча с бывшей продюсерской компанией 3racha, ты нужен мне в отличной форме. — Я всегда в отличной форме, перестань пытаться избавиться от меня, — он кладет руку тебе на плечо и крепко, но в то же время нежно сжимает, прежде чем уйти. — Мамочка! — и тут ты возвращаешься к реальности. — Привет, мой маленький создатель музыки! Вы, ребята, звучали великолепно, — ты натягиваешь на лицо самую широкую улыбку, на какую только способна, и крепко обнимаешь своего сына. — У этого ребенка ТАЛАНТ! — говорит тебе Чанбин. — Конечно, он талантлив! Это у него в генах… — глаза Джисона расширяются от того, что он только что произнес. — Что? — твой сын хмурится. Но, к счастью, в этот момент Хёнджин кричит, чтобы Чонин «спас его от монстра Минхо!», и внимание твоего сына переключается на следующую игру. Сбегая от тебя, чтобы оттащить Минхо от Хёнджина, который теперь, когда в дело вмешался Чонин, настроен еще более агрессивно, стараясь вести себя как можно театральнее. — Извините, — бормочет Джисон. — Все в порядке, — ты стараешься говорить как можно непринужденнее. — Вы, ребята, звучали так, словно это было лучшее время в вашей жизни. — Я не понимаю, как тебе это удается, — слегка задыхается Джисон. — Этот парень просто дикий! У него когда-нибудь заканчивается энергия? — Нет, — признаешь ты со смешком. — Никогда. — У меня никогда не будет детей, — заявляет Чанбин. — Я имею в виду, я люблю Чонина и не могу дождаться, когда стану дядей Бинни, и я смогу брать его на прогулки! То есть, если ты когда-нибудь позволишь мне присматривать за ним. После этого заявления ты замечаешь неуверенность не только в Чанбине, но и в Джисоне. — Я уверена, что когда-нибудь мы что-то придумаем на этот счет. Чан с благодарностью произносит «спасибо» одними губами, и ты улыбаешься ему. Все станет легче. День за днем. *** — Однажды, Чанни-хён, — Джисон подбадривает своего друга, коллегу по группе и брата в одном лице, когда они втроем ужинают тем вечером. — Я думаю, все будет хорошо! — Я тоже, — легко соглашается Чанбин. — Чонин обожает тебя, и она явно рада, что ты проводишь с ним время. — Я знаю, — и Чан действительно это знает. — А как же она? — А что насчет неё? — удивляется Джисон. — Ну, я бы хотел, чтобы ей тоже нравилось, не знаю, проводить время со мной… — Вы же это и так делаете? — Джисон все еще в замешательстве. — Ты же не можешь ожидать, что она просто… вернется к тому, как все было, как все могло бы быть… — Верно, — говорит Чан, приходя в себя. — Да, конечно, нет, я имею в виду, что у нее теперь есть Минхо и… — Чан, я не думаю, что Минхо… Чан продолжает, не слушая Чанбина: — Я просто хочу, чтобы мы были такими родителями, которые могут поддерживать беседу, быть рядом друг с другом, понимаешь? Это нормально? — Чан с трудом сглатывает. Он хочет гораздо большего. — Я хочу, чтобы она знала, что я здесь не только ради Чонина, но и ради нее. — Хорошо, и как мы это сделаем? — и слава богу, что Чанбин использует слово «мы», как они всегда делают, когда объявляется проблема, возникшая у одного из них. Потому что, если проблема у одного, то проблема у всех. — Еще одна вещь, с которой нам придётся разобраться, да? — Джисон подталкивает Чана локтем. — Да, — Чан пытается отшутиться. — Да, наверное, так и есть. *** — Войдите, — кричишь ты, когда слышишь стук в дверь. — Чан? — Привет, — робко говорит он, заходя в твой кабинет со стаканом кофе в руках. — Я, э-э-э… купил его для тебя. Мы как раз заходили купить кофе Сынмину и Хёнджину, так что… — Хёнджин упоминал, что вы, ребята, ежедневно покупаете ему кофе, — смеешься ты, принимая у него стакан. — Спасибо. Ты что-то рано сегодня… — Ага, — Чан почесывает затылок. — Вообще-то я хотел застать тебя до начала твоего рабочего дня… — Да? — хмыкаешь ты, делая глоток кофе. Американо с корицей. Твои глаза загораются от удивления. — Ты все еще любишь корицу, да? Я помню, как ты занималась ночами напролет, и тебе всегда приходилось добавлять корицу в эспрессо, чтобы избавиться от горечи и… Он помнил. — Ты помнишь? — спрашиваешь ты, прежде чем успеваешь себя остановить. Чан помнит все. Ты сглатываешь ком в горле и с трудом заставляешь себя посмотреть, как у Чана розовеют кончики ушей и шея: — Итак, чего ты хотел? — Ах, да, я… О, это твоя фотография с выпускного? — Чан никогда толком не рассматривал твой кабинет. Основное время здесь вы проводили в конференц-зале с Сынмином и остальными. — Ага. Чан берет с твоего стола рамку с фотографией и пристально разглядывает её. Твой округлившийся живот виден даже под широкой мантией, академическая шапка, сдвинута на макушку, и твоя улыбка… Твоя улыбка выглядит такой натянутой и фальшивой, а глаза полны слез. — Здесь я почти на шестом месяце, но Чонин был крупным ребенком, а у меня было много воды в организме, так что… — усмехаешься ты. — Шестой месяц? — Чан пытается уложить все это в голове. — Я узнала о беременности на выходных после того, как ты… после того, как ты ушел. Чан не может сдержать легкой дрожи в голосе: — Понятно… — он неуклюже кладет фотографию обратно, и она грозится упасть, но не падает. — Можно мне… — Чан не верит, что может просить тебя о большем, ты и так делаешь для него достаточно, больше, чем он заслуживает. Ты не только даешь ему шанс познакомиться с сыном, но и делаешь все возможное, чтобы сохранить название его группы и все, ради чего он так упорно трудился. — У тебя есть еще фотографии? Детские фотографии Чонина? Можно мне их посмотреть? — Да, — отвечаешь ты, потому что что еще ты можешь сказать? Накричать на него и сказать «нет»? Сказать ему, что если бы он хотел все это видеть, то должен был присутствовать при этом? Может быть, так и было бы в самом начале, когда вы только начинали выяснять отношения между собой в отношении Чонина, ты на самом деле помнишь ссору в этом самом кабинете не так давно, и все же кажется, что она произошла целую вечность назад. Ты уверена, что чувство вины гложет Чана и без того, поэтому ты не пытаешься поднять себе настроение, ведя себя с ним как стерва, что, кстати, не заставит тебя чувствовать себя лучше, а только в десять раз хуже. — Да, вот. У меня назначена встреча только через час или около того, — ты жестом просишь Чана подвинуть стул, чтобы он сел рядом. — У меня, наверное, миллион фотографий, — со смешком признаешь ты, беря телефон в руки и находя в нем альбом «Инни». Прокручиваешь папку до самого верха, а затем передаешь телефон Чану. — Вот, — говоришь ты. — Можешь начать с самого начала. И при первой же фотографии слезы начинают стекать по лицу Чан. На ней Чонин лежит у тебя на груди, спустя минуту после того, как ты родила. У тебя глупейшая улыбка на лице, когда ты баюкаешь плачущего Чонина, твои глаза такие усталые, и ты выглядишь совершенно измученной, но такой гордой. — Схватки длились почти сутки, а он никак не хотел выходит, — ты усмехаешься, вспоминая. — Я перепробовала все, я прыгала на шаре для фитнеса, съела самый острый рамен, какой только смогла найти… Но Чонин был очень упрямым. — И сейчас такой же, правда? — поддразнивает Чан, вытирая лицо. — Это у него от тебя. — Я как раз собирался сказать то же самое. Чан продолжает листать фотографии. Одну за другой, десятки, дюжины, сотни. Чонин возвращается домой из больницы. Чонин ест из бутылочки. Чонин зевает. Первая улыбка Чонина. Чонин переворачивается на животик. Чонин очень горд тем, что описал тебя. В папке есть и видео: Чонин встает, держась за кофейный столик. — Инни! Посмотри в камеру! — раздается твой голос. — Инни! — раздается голос Минхо, и Чан смотрит, как восьмимесячный ребенок поворачивается на голос другого мужчины. — Ха! — камера поворачивается к торжествующему Минхо, который подхватывает ребенка на руки и кружит его. — Мой драгоценный малыш… Чонин впервые смеется. Чонин впервые пробует твердую пищу. Чонин говорит: «Мама!» — Не могу поверить, что пропустил все это, — всхлипывает Чан. — Это не твоя вина, — ты пытаешься. — Ты не знал о нем. — Я должен был быть там, — Чан говорит, возвращая тебе телефон и разворачиваясь к тебе. — Я должен был быть там! Я не должен был… …уходить. — Я могу прислать тебе фотографии, если хочешь? И видео тоже? Черт возьми, пришлю всю папку. — Ты сделаешь это? Пожалуйста? — Да, да, конечно, — ты ничего не можешь с собой поделать, протягиваешь руку, и Чан делает резкий и громкий вдох, в то время как кончики твоих пальцев ласкают его лицо, стирая слезы. Ты смотришь ему в глаза и не знаешь, то ли плакать тебе, то ли смеяться… Блядь. Ты отшатываешься, словно обжегшись, и даже слегка отодвигаешь свой стул. — Мне нужно подготовиться к встречам. У меня с минуты на минуту должен появиться клиент, и Сынмин наверняка уже ждет тебя… — Прости, да, конечно, я не буду тебе надоедать, — стул Чана отъезжает назад, когда он тоже встает. Его лицо горит, щека пылает от твоего прикосновения, и он отчаянно хочет почувствовать его еще раз. — Спасибо за кофе, — говоришь ты, хотя он, наверное, уже остыл. Ты снова можешь дышать полной грудью, только когда Чан выходит из кабинета и за ним закрывается дверь. Кончики твоих пальцев не перестают дрожать с тех пор, как ты почувствовала его мягкие влажные щеки. Ты действительно собиралась поцеловать его? *** — Мне так жаль прерывать вас… — ты тут же поворачиваешься к Хёнджину, который заходит в твой кабинет, прерывая встречу с клиентом Хёнджин никогда не прерывает твои встречи. Особенно в этом случае, когда это последняя попытка переговоров с продюсерской компанией Чана, прежде чем вы начнете бороться в суде за имя 3racha. Ты, Сынмин и трое парней, о которых идет речь, сидят в одном конце комнаты, а двое представителей их старой компании — напротив вас. — Хёнджин? — Мисс Ян, — Хёнджин изо всех сил старается оставаться профессионалом, учитывая обстоятельства. — На телефоне ожидает господин Ли Феликс… Ты чувствуешь, как у тебя пересыхает в горле. Феликс тоже никогда НЕ звонит. — Извините, — ты поспешно выходишь из комнаты. *** — Я сейчас буду… — ты вешаешь трубку и поворачиваешься к Хёнджину. — Чонин заболел, я должна поехать и забрать его. — Может я… — Нет, нет… спасибо, Джинни, за предложение, но я его мама, я должна быть рядом, когда ему плохо. Ты возвращаешься на совещание: — Приношу свои глубочайшие извинения, но мне придется оставить Сынмина, чтобы он продолжил обсуждение без меня, если только вы не захотите перенести встречу, кое-что произошло… — Все в порядке? — Сынмин забывает о своем статусе твоего подчиненного и обращается к тебе как к другу. — Чонин заболел, только что звонил Феликс, я должна его забрать. Чан вскакивает на ноги: — Я подвезу тебя. Представитель компании вопросительно смотрит на Чана. — Ты не умеешь водить, у тебя трясутся руки, и ты будешь слишком сосредоточена на Инни, так что позволь мне сесть за руль, ладно? — Чан практически умоляет тебя об этом. — Мы справимся, — говорит тебе Сынмин. Кивая в сторону Джисона и Чанбина. — Я в тебе не сомневаюсь, Ким Сынмин, — ты говоришь ему это как другу, а не как начальник, прежде чем обратиться к людям, которые явно более чем раздражены сложившейся ситуацией. — Пожалуйста, простите, — но, честно говоря, тебе наплевать на то, что подумают эти невежественные придурки. Чан ведет тебя к своей машине и везет в школу, когда ты замечаешь одну вещь: — У тебя есть автокресло? — Ага, купил на всякий случай. — Хорошая идея. Это заставляет тебя думать, что Чан действительно собирается сделать Чонина неотъемлемой частью своей жизни. Не то чтобы ты сомневалась в нем в этом плане. Во всяком случае, больше нет, он доказал тебе это с самого первого дня, когда узнал, что Чонин его сын. Это подорванное доверие разъедает твой разум. — Феликс?! — учитель уже явно ждет тебя. — Он в кабинете медсестеры, пойдем, я отведу тебя туда, я… О! Здравствуйте? — Здравствуйте, я Чан… — быстро говорит Чан. — Очень приятно с вами познакомиться, но с Чонином все в порядке? Мы можем его увидеть? Феликс, моргая, смотрит на мужчину, о котором идет речь, прежде чем повернуться к тебе, бросив на тебя почти понимающий взгляд, и ты задаешься вопросом, что Минхо сказал ему, когда забирал из школы Чонина. — Я не знаю, что случилось, — Феликс отчитывается перед тобой, пока вы быстро идете к кабинету медсестры. — Он съел весь свой обед, как обычно, и мы готовились к следующему занятию, когда он просто… Он начал жаловаться на головную боль, а потом сказал, что у него болит живот, и я позвонил тебе, но никто не отвечал, и я знаю, что Минхо нет в городе, поэтому я позвонил прямо в твой офис… — Спасибо, Феликс. Не стесняйся звонить в офис, если я тебе понадоблюсь. Инни! — ты воркуешь, подходя к своему самому любимому мальчику, заключая его в объятия. На ощупь он не горячий, температуры нет, и это уже хорошо. Может, немного бледный, но выглядит здоровым. — Привет, приятель… — Чанни?! — Чонин делает разворот на сто восемьдесят градусов, в полном восторге от встречи с ним. — Ты здесь?! — Да, я был с твоей мамой, когда господин Ли позвонил и сказал, что ты плохо себя чувствуешь, поэтому я привез её сюда. Я отвезу вас домой, хорошо? — На твоей машине?! Ты отступаешь на шаг от Чонина, когда Чан подходит к нему, продолжая разговор: — За последний час он едва ли произнес пару слов, — не понимает Феликс. — А теперь он весь сияет, как рождественская елка. — Я думаю, Чан просто оказывает такое влияние на людей, — ты вздыхаешь, наблюдая за ними обоими. — Я уверен, что так оно и есть, — говорит Феликс так, чтобы слышала только ты, заставляя тебя закатить глаза и попытаться нахмуриться, когда Феликс смеется над своими собственными намеками. — Ну, я надеюсь, тебе скоро станет лучше, Чонин, хорошо? Надеюсь, в понедельник утром ты снова придешь в школу в полном здравии! — Спасибо, Феликс, — искренне говоришь ты. — Спасибо, — говорит Чан, крепко обнимая своего сына и поднимая его на руки, чтобы отнести в машину, хотя у Чонина работают обе ноги. — Было приятно с вами познакомиться. — Мне тоже, — Феликс широко улыбается. — Приятно знать, что рядом есть еще один австралиец, может быть, мы наконец-то сможем уговорить Дину попробовать мармит. — Удачи в этом, — ворчит Чан. — Я годами пытался, но все без толку. — Ни за что на свете, максимум могу дать шанс тим-тамсу, — вы продолжаете спорить, будто тебя не волнуют разговоры о прошлом. Феликс смеется, и вы втроем продолжаете свой путь. Чонин спит, пристегнутый ремнями безопасности в автокресле, пока Чан везет вас обратно к вам с Минхо. — Может быть, он действительно плохо себя чувствует, он никогда не спит посреди дня… — говоришь ты обеспокоенно. — Может, лучше я отвезу вас в больницу? — Давай отвезем его домой, может ему станет лучше, когда он проснется, посмотрим, как он будет себя почувствует, и после уже примем решение… — Мы? — Если только тебе не нужно вернуться на встречу? Наверное, тебе стоит быть там, я просто подумала… — Нет! Я имею ввиду… — Чан на мгновение замолкает. — Я хочу остаться, я не был уверен, что мне можно. — Твой сын болеет. Почему я должна тебя выгонять? Я никогда… — не хотела, чтобы ты уходил. — Поверни направо, наш дом прямо за углом. *** — Так где Минхо? — он отнес и уложил все еще спящего Чонина в его комнату, и ты успеваешь приготовить обед для себя и Чана и варишь немного каши, чтобы Чонин смог поесть, когда проснется. — Навещает родителей, они кстати приглашают Чонина на следующие выходные. — Его не будет в городе? — Ага, Чонин в основном принимает их как своих бабушку и дедушку, мать Минхо предпочитает, чтобы ее называли хальмони, а отец Минхо всегда берет Инни на рыбалку. Он не так часто бывает у них, я… Честно говоря, мне тяжело с ним расставаться. — Я рад, что у него есть бабушка и дедушка… — родители Чана живут на другом конце земного шара, а с твоими родителями ты давно не общаешься. Чан помнит, как в первый и единственный раз встретил их, когда ты решила познакомить его с ними, мать начала унижать тебя с той секунды, как вы с Чаном переступили порог их дома, и до той секунды, когда вы ушли. После этого ты больше никогда не общалась с ними. Если быть честным, Чан начал испытывать к ним неприязнь ещё до встречи, когда ты рассказала, что они не поддерживают дочь, желая, чтобы она пошла по пути медицины, по стопам отца, а не юриспруденции. Как будто быть адвокатом, черт возьми, недостаточно хорошо. Что ж, ты определенно показала им, как они неправы. — Я тоже, — признаешь ты. — Ты рассказал своим родителям? Об Инни? — Я… Я очень этого хочу. Но тогда они скорее всего вылетят первым же рейсом в Корею, а мы до сих пор не сказали… - Чонину, что я его отец. — Прости, — ты вздыхаешь. — Мы должны сказать ему, давай… Давай он выздоровеет, и мы все ему расскажем, хорошо? — Правда? — осторожно спрашивает Чан, вглядываясь в твое лицо в поисках ответа. — Ты готова рассказать ему? — Ты собираешься бросить его? Чан ставит тарелку с едой на стол и поворачивается к тебе. Он никогда не планировал уходить, даже тогда. Он никогда не планировал расставаться с любовью всей его жизни в надежде, что это позволит ей процветать без вмешательства Чана: — Нет, — твердо говорит он. — Нет, я не хочу. Я никогда… — Никогда не говори «никогда»… Чан, я не смогу пройти через это снова, не говоря уже о том, что Чонину тоже придётся смириться с твоим уходом. — Я не уйду. — Чан… — Я. Не. Уйду. Я буду говорить тебе об этом каждый день, пока у меня есть время. Я хочу быть неотъемлемой частью жизни Чонина, — и твоей. — Так долго, пока ты мне позволяешь, — пожалуйста, скажи «навсегда». — Я знаю, что ты все еще не доверяешь мне и не виню тебя за это. Но я собираюсь доказать тебе, как и обещал. — Пока что у тебя получается… Чан кивает: — И это не изменится. — Хорошо, — и твой разум жаждет поверить ему. И твое сердце тоже. *** — А вот и мой мальчик! — ты подхватываешь сонного Чонина на руки, когда он заходит в гостиную в помятой школьной форме, потирая усталые глаза. — Как ты себя чувствуешь, малыш? — Где Чан? — Он поехал домой, чтобы взять пару вещей, а потом приедет сюда. Он собирается остаться на ночь, так как Минхо здесь нет. Он хотел побыть здесь, если тебе что-нибудь понадобится. Это нормально? Чонин сонно кивает. Его первая мысль была о Чане. Ты таешь. — Хочешь каши? Я посыплю ее сверху коричневым сахаром, чтобы она получилась вкусной и сладкой? Чонин вяло кивает, и ты включаешь телевизоре на его любимый мультфильм, пока он ест на диване, а не за столом, что является особой привилегией, поскольку он чувствует себя не лучшим образом. — Не хочешь рассказать мне, что болит у малыша Инни? Или что происходит? Чонин бормочет что-то с набитым кашей ртом, ты не понимаешь, что именно, но ты терпеливо ждешь, пока он копошится, держа миску и роясь в кармане брюк, пока не достает скомканный листок бумаги и не протягивает его тебе. Ты разворачиваешь листок бумаги, и тебе действительно кажется, что комната начинает вращаться. «День семьи» в школе. — Ты думал, я не приду? — твой голос дрожит, когда ты, наконец, заново обретаешь способность говорить. — Потому что ты знаешь, что я обязательно приду… — Нет, — продолжает бормотать Чонин, его обычной уверенности как не бывало. — Я… Мама, я знаю, что у меня много дядей, но… но почему у меня нет папы? Ты слышишь громкий вздох позади себя, как только вопрос Чонина срывается с твоих губ, и ты просто знаешь, что Чан здесь, он вернулся. Потому что он вернулся. Чан вышел за дверь, сказав, что вернется. И он вернулся. Он здесь. Ради твоего сына. Ради своего сына, который принадлежит ему в той же мере, что и тебе. — Чонин, — ты всхлипываешь, быстро переводя взгляд на Чана. — У тебя есть папа. *** — Прости, что мы не сказали тебе раньше, Инни. — Хотя не вини свою маму, ладно? Это моя вина. Меня не было рядом… — И Чана тоже не вини, он не знал, что ты есть, пока не пришел ко мне на работу и не встретил тебя. Чонин моргает, глядя на обоих своих родителей. Вы с Чаном на грани обморока. Ждете, как ваш сын отреагирует на всю эту неразбериху. — Значит ли это, что ты по-прежнему будешь есть мороженое со мной и мамой по субботам? — Да. Да, конечно! И, надеюсь, я смогу договориться с твоей мамой о твоем расписании, чтобы видеться с тобой почаще, ладно? У меня даже есть для тебя комната в моем доме, я просто не знал, как ты хотел бы ее оформить… — Динозавры, — с легкостью отвечает Чонин. — Значит ли это, что вы оба сможете прийти на День семьи? Ко мне придут и папа, и мама, как и у всех остальных детей? — Если ты хочешь, чтобы мы оба были там, тогда, конечно, — Чан улыбается со слезами на глазах. — А 3racha придёт? Чан разражается смехом, услышав этот вопрос: — Для нас это большая честь. — Круто! — говорит Чонин. И на этом все? — О, подождите, — может, и не все. — Значит ли это, что вы с мамой поженитесь? Ты давишься собственной слюной. Чан краснеет: — Э-э-э, давай не спешить, шаг за шагом, ладно? — Ладно. Хочешь сыграть в dance revolution? — и вот так беспокойство вашего сына улетучивается, и он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы исполнять свои знаменитые танцевальные движения, а Чан старается не отставать от него. Будто Чан всегда был здесь, так органично он вписался в вашу хаотичную жизнь. Как будто, так и должно быть. *** — Я не могу поверить, что он просто… принял это? — Я тоже, — говоришь ты Чану той ночью, раскладывая ему диван после того, как вы с Чаном уложили Инни спать. — Тебе здесь будет удобно? Ты можешь занять место Минхо. — Нет, нет, мне и здесь хорошо. Спасибо, — Чан нервно смеется. — Я не могу поверить…… Я имею в виду… — Дети непредсказуемы, особенно наш, — ты улыбаешься ему, пытаясь успокоить как его, так и себя. — Я рада, что мы сказали ему. — Спасибо тебе. — Ну что ж, спокойной ночи, Чанни, — ты замираешь, широко распахнув глаза. Ты так давно не называла его Чанни. — Ди, — и тут Чан не выдерживает, он притягивает тебя к себе и заключает в самые крепкие объятия. В этом нет ничего сексуального, ни в коем случае. Просто тепло. Просто… как найти недостающий кусочек пазла после того, как ты искал его повсюду, и вдруг осознаешь, что все это время сидела на нём. Это словно вернуться домой. Чан сглатывает и отстраняется. Он не может смотреть на тебя. Только не сейчас, когда ты снова у него в руках, впервые за долгое время, кажется, прошла целая вечность. Потому что, если он посмотрит на тебя, он никогда не позволит тебе добраться до твоей постели, твоей и Минхо. Он не может разрушить то, что у вас есть сейчас. Стабильность с Чонином, дружба с тобой. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. *** — Ты справишься, — в сотый раз говорит тебе Минхо. — Ты знаешь, что справишься. — Сражайся за папу! — подбадривает Чонин, заставляя тебя, наконец, улыбнуться. — Вы с дядей Минни собираетесь разобраться с плохими парнями! — Я же не офицер полиции, Инни, — усмехаешься ты. Минхо пожимает плечами: — Если ты действительно расправляешься с плохими парнями, то, вероятно, добиваешься большего правосудия, чем они. Ты благодарно улыбаешься Минхо и целуешь своего сына в лоб: — Увидимся позже, хорошо? *** — Доброе утро, Джинни… — Доброе утро… — Хёнджин сегодня строг, как никогда. — Сегодня важный день… И так и есть. Сегодня день, когда, как ты надеешься, 3racha будет принадлежать только им троим, а не их продюсерской компании. Сегодня день, когда ты надеялась подарить им свободу и признание, которые они заслужили — все, над чем вы с Сынмином работали в течение нескольких месяцев. В основном, Сынмин, если быть честным. У него была привычка приглашать тебя на встречи или узнавать твое мнение, но ты знала, что он сам знает ответы и в основном просто ищет поддержки. Иногда каждому нужна поддержка. — Так и есть, — ты переводишь дыхание. — Но я готова, Сынмин готов, и ничто нас не остановит! — Дина, — торопливо окликает тебя Сынмин. — У нас проблема. Вот дерьмо. — Сглазила да? — Хёнджин морщится. — Что случилось? — вопрос замирает на кончике твоего языка, когда тебе в руки Сынмин кладёт свой телефон. «Бан Чана из 3racha заметили в компании тайной семьи!». «У Бан Чана и Ян Дины тайный ребенок». «Адвокат Ян Дина в суде по делу своего любовника Бан Чана из 3racha». И в статьях полно фото, на которых ты, Чан и Чонин, сидите за столиком в вашем местном кафе-мороженом. Чан без солнцезащитных очков, потому что Чонин захотел их примерить, и Чан не собирался ни в чем отказывать своему сыну, не так ли? На снимке очки сидят у него на макушке, так что вы трое видны как на ладони. Лицо твоего сына мелькает во всех местных сетях. — Что за хрень?! — Чан выхватывает телефон у тебя из рук и сам просматривает статьи. — Что это значит? — спрашивает Чанбин, очевидно, что они приехали втроем, чтобы вы все вместе могли отправиться в здание суда. — Они не могут просто… они же не могли этого сделать, правда?! — спрашивает Джисон. — Мы айдолы, — это все, что может сказать Чан. — Вы же знаете, что люди будут о нас говорить, — ты слышишь, как он скрежещет зубами от злости, когда произносит эти слова. — Сынмин, — ты привлекаешь внимание своего работника. — Ты же понимаешь, что теперь я не смогу пойти в суд? — ты возвращаешь ему телефон. Сынмин кивает. В горле у него комок. — Я не могу поверить, что ты не сможешь защищать нас, — говорит Джисон, явно расстроенный. — Сейчас это будет расценено как конфликт интересов, учитывая всплеск новостей и заголовки жёлтой прессы, — объясняешь ты. — Сынмин — юрист, который представлял вас с самого начала, и его имя стоит в документах, так что, к счастью, они не могут отнять это у нас. — Итак, как нам это исправить? — спрашивает Чанбин. — Выиграв дело, — заявляет Сынмин. — И что нам делать с тем фактом, что лицо Чонина буквально выставлено на всеобщее обозрение?! Мой сын только что появился в моей жизни, а я за считанные секунды нарушил его уединение, его безопасность, я… — Чан, это палка о двух концах, но происходящее на самом деле работает в нашу пользу, — объясняет Сынмин. Момент озарения. Он смотрит на тебя и видит, что ты гордо улыбаешься в ответ. — Это означает, что то, что они сделали, незаконно, и поскольку компания, к которой вы ещё относитесь, дала разрешение на публикацию этих статей, а также на фотографии, на которые вы тоже не давали разрешения… Тогда мы можем использовать это как способ выйти из игры, ведь это незаконно размещать изображения несовершеннолетних без согласия их родителей, в частности твоего. Так что… — Так что, ребята, либо они дают вам то, что вы хотите, все деньги, что вы им заработали, лейбл 3racha и все остальное… — Или они попадают в тюрьму за свои статьи и за то, что выставили фото ребенка напоказ, потому что они не размыли его лицо. — Это того не стоит, — говорит Чан. — Это не стоит того, чтобы фотографии Чонина были повсюду, просто чтобы мы могли, чтобы я мог… Джисон и Чанбин оба соглашаются. И ты соглашаешься, это несправедливо: — Держу пари, они обо всем догадались после того, как ты повез меня забирать его из школы на прошлой неделе, они, должно быть, следили за нами после этого. Они отчаянно хотят выиграть это дело и хотят использовать нас против тебя, заставить тебя отказаться от своих идеалов, чтобы они могли удалить свое заявление. Но даже если они и удалят его, то оно уже опубликовано и находится в открытом доступе. Его будет нетрудно найти снова, через ваш фэндом, скриншоты или что-то еще, так что на самом деле то, что они сделали только повредит их компании, а не спасет её, сохранив вас. — Отлично, — Чан с горечью сплевывает. — Чем хуже, тем лучше. — Я за это выпью! — Давайте отпразднуем, когда все закончится окончательно, да? — Сынмин все еще немного встревожен. — Я бы очень хотел, чтобы ты была там… — Ким Сынмин, ты — лучший выпускник своего курса, ты — единственный юрист, которого я наняла практически сразу после первого собеседования, ты — единственный юрист, которому я доверяю, — ты смотришь ему прямо в глаза. — Ты. Сделаешь. Это. — ДА! — Хёнджин сотрясает кулаком воздух позади тебя, заставляя всех хихикать, и это разряжает обстановку. Ты хлопаешь Сынмина по спине, когда он собирает свои вещи, поправляет галстук и направляется к машине. Чанбин и Джисон следуют за ним. — Прости, — Чан останавливается на секунду. — Это не твоя вина, Чан, — и это действительно так. — Плюс у тебя теперь будут с этим проблемы. Со мной, с ребенком. Твои поклонники, вероятно, будут… — Если у них будут проблемы с этим, значит, они не мои поклонники, — просто говорит Чан. — Меня больше раздражает, что я не смог защитить Чонина и… тебя. — Хватит об этом. Все образуется. А теперь иди, пока у Сынмина не случился сердечный приступ из-за того, что он пришёл в суд всего лишь на час раньше, а не на полтора, — ты слегка улыбаешься. — Удачи тебе сегодня, CB97. Чан улыбается, демонстрируя ямочки на щеках и жемчужно-белые зубы, прежде чем уйти, прежде чем сказать что-нибудь возмутительное, например: «Я люблю тебя» или что CB97 — второе любимое имя, которое у него когда-либо было в жизни. Первое — твое. Как только он выходит за дверь, ты поворачиваешься к Хёнджину, который готов заключить тебя в объятия: — Он любит тебя, ты знаешь? Я вижу это. — Ты просто безнадежный романтик, Джинни. — Ты просто боишься, что тебе снова будет больно. — Не дави на меня. — Я говорю то, что вижу! Ты же меня знаешь! — он еще раз сжимает тебя в объятиях, прежде чем отпустить. — Они ведь сегодня победят, да? — Да, — отвечаешь ты. — Обязательно. *** — ДЯДЯ МИННИ! Ты победил, ты победил! — Чонин бросается к Сынмину, как только вы входите в двери ресторана и оказываетесь в уединенном зале, который ты заранее забронировала и оплатила для празднования сегодняшнего вечера. Потому что ты знала, что они выиграют в любом случае. Конечно, ты знала. Сынмин смеется, пытаясь удержаться на ногах, держа Чонина за руку? — Я победил! — Я знала, что у тебя получится, — радостно говоришь ты, тоже обнимая Сынмина. — Поздравляю, Мин, это очень важно для твоей карьеры… — Карьера? Я просто благодарен юридической фирме, в которой мне нравится работать с моим любимым юристом, который вдохновляет меня каждый день, и… — Он уже выпил пару коктейлей, на случай, если тебе интересно, почему он так сентиментален, — прошептал Хёнджин. — Это наш щеночек! — поддразнивает Минхо, тоже присаживаясь. — А где… И, словно по сигналу, в комнату заходят 3racha. — Папа! Дядя Бинни! Дядя Ханни! Ребята, вы теперь 3racha! Навсегда! — Чонин визжит от восторга, прыгая в объятия Чана. Джисон не выдерживает первым, начиная лепетать глупости, и щиплет Чонина за щеки, пока того все еще сжимает в объятиях Чан, а по лицу Санджи катятся слезы. Чанбин шмыгает носом и демонстративно не смотрит на твоего сына. Чан выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок: — Ты только что назвал меня… — Папа! — Чонин повторяет это так, словно говорил так всю свою жизнь. — Теперь я, наконец, могу сказать ребятам из моего класса, что 3racha приедет к нам в школу! Остаться 3racha, выиграть судебный процесс и права на собственное имя — это одно, но это? Когда их называют «папа» и «дядя», это совсем другое дело. Это совсем другой повод для празднования. Это лучшее, что когда-либо случалось с ними. 3racha они или нет. *** — Так ты остаешься с родителями Минхо на эти выходные, верно? — Джисон заводит разговор с Чонином, когда празднование подходит к концу. — Держу пари, они ужасно тебя балуют! — присоединяется Чанбин. — Халмони говорит, что мне может сойти с рук убийство в её доме. Я не знаю, что это значит, но я сказал, что не думаю, что получится, потому что мама юрист. За столом раздается взрыв смеха. Ты любишь этого парня всеми фибрами души: — Давай, Инни, быстренько сходим в туалет, а потом соберемся и поедем домой, хорошо? — ты поднимаешь его со стула и направляешься с ним в ванную комнату. Минхо раздумывает всего три секунды, прежде чем демонстративно повернуться к Чану: — Чонин останется у моих родителей на все выходные. Я отвезу его утром. Чан моргает. Потому что он это знает: — Да, ты уже говорил, потому что нам пришлось отменить утреннее субботнее мороженое и… — Так во сколько ты за ней заедешь? Чан снова поднимает взгляд на Минхо: — Что? Ли вздыхает так, словно на его плечах лежит тяжесть всего мира: — Ты хочешь сказать, что у тебя выдается первая свободная минутка, которую ты можешь провести с ней, и первая, которую она может провести с тобой, и ты не собираешься пригласить её куда-нибудь? Угостить её вином? Объяснить ей, какого хрена ты ушел? Встать на колени, целовать ей ноги и молить о прощении? Признаться в вечной любви? — Всё вышеперечисленное, — подхватывает Хёнджин. — ВСЁ вышеперечисленное! — соглашается Сынмин. У Чана отвисает челюсть: — Что? — О, боже мой, — шепчет Джисон рядом с Чаном. — Чанни-хён, ты же не настолько глупый, правда? — даже Чанбин спрашивает. — Но я… но я думал, что ты и она… — Минхо смотрит на Чана, и тот смущается. — Ты ведь шутишь, правда? — Ли ни капли не смешно. — Вы живете вместе! — Мы спим в разных комнатах! Она пыталась предложить тебе занять мою, когда ты оставался на ночь, когда Инни заболел, но ты предпочел диван! О, Чан так и не дал тебе закончить то предложение, да? Ты тогда сказала месть Минхо, и Бан был слишком напуган мыслью о том, что ты была достаточно эмоционально зрелой, чтобы просто разделить с ним кровать. Чан бы этого не пережил. — Но ты… — У меня слишком прекрасные бедра для натурала. Я совершенно точно оскорблен, — Минхо дует губы. — Загладь свою вину, помирившись с ней! А Чан все еще находится в полном шоке, даже после того, как ты возвращаешься, Чонин крепко обнимает его на прощание, и Чан на автомате целует его в макушку и прощается с тобой, ты смотришь на него немного озадаченно, но отмахиваешься. Ты, наверное, думаешь, что у него просто был долгий день. Чан возвращается в свою квартиру, и все еще не может поднять челюсть с пола. Он не знает, как он собирается уладить всё с тобой. Но теперь он знает, что у него есть шанс. И это всё, что ему нужно. *** — Чан, — твои глаза широко распахиваются, когда ты видишь, кто стоит за дверью. — Привет, — выдыхает Чан. — Можно мне войти? — Д-да? — ты шире распахиваешь дверь, чтобы он переступил порог твоего дома. — Все в порядке? — Да, да, все в порядке, я… Минхо выходит из своей комнаты, глядя на Чана, как кот на пойманную им мышь: — Ну, я иду, чтобы засунуть член кое-кому в задницу, потому что я гей, если это не очевидно, — он подмигивает Чану и оставляет на твоей щеке небрежный поцелуй. — Не жди меня! Если мой план сработает, то к концу ночи я буду прижат к кое-чьему матрасу! Я включу режим локации, так что не выпрыгивай из трусиков, мамочка, я в безопасности, — Ли целует тебя в щеку. — Хотя, если захочешь, можешь сбросить их на пол. — Минхо! — кричишь ты. — Убирайся, о Боже мой! Минхо маниакально смеется и уходит, при этом в его глазах мелькает озорство. — Он… — Ага, — ты выдыхаешь. — Он с другой планеты, клянусь. — Он действительно гей. — Конечно, он гей, какие могут быть сомнения. — Я не могу в это поверить… Я такой идиот. — Ты не знал?! — недоверчиво переспрашиваешь ты. — Я думал, вы, ребята… Я думал, ты и Минхо… — Вау. Вау! — ты недоверчиво смеешься. — Я и Минхо?! Это… Я имею в виду… Я даже не могу представить себя с… — кем угодно, кроме тебя. — Значит, ты действительно… ты ни с кем не встречаешься? Правда? — Ни с кем. Чан, всегда был… — Я? Скажи я… — у Чана подкашиваются колени. — Ты. Только ты. — Дина, я… — Я не могу, — ты обрываешь его, как делала каждый раз, когда думала, что он заговорит о чувствах. — Я не могу снова впустить тебя в свою жизнь, не после прошлого раза, я не могу, ясно? Я… это разрушит меня. — Это разрушает меня, — признается Чан. — Это разрушало меня с того момента, как я ушел, я никогда, я никогда не должен был оставлять тебя. Ты ведь тоже это знаешь, да? Помнишь? Я не мог сказать, что не люблю тебя, я просто физически не мог. Потому что я тебя люблю. Я тоскую по тебе. Ты нужна мне. — Нет, нет, Чан, теперь все по-другому, у нас есть Чонин и… — И мы можем быть семьей. Мы трое, мы могли бы, наконец, ею стать. — Ты сказал, что я тебе больше не нужна. Разве ты этого не помнишь? Разве ты не помнишь?! Это разрушало меня по частям, и я до сих пор собираю себя заново. Чан, тогда я… если бы ты попросил меня прыгнуть, я бы лишь спросила, как высоко, я… Я бы отдала тебе все, что у меня было… — И в этом то и была проблема! — Чан, наконец, решает объяснить тебе причину, которую ты заслуживаешь услышать. — Ты отказалась от ВСЕГО ради меня! И я… я не мог… я не мог позволить тебе это! Я этого не заслуживал, я бы никогда не простил себя, если бы ты закончила университет и устроилась бы на гребаную бесперспективную работу только для того, чтобы попытаться свести концы с концами, чтобы содержать меня, пока я пытаюсь исполнить свою гребаную мечту. Мне нужно было, чтобы ты могла быть собой, выбирать себя. — И поэтому ты не оставил мне выбора? Просто вышел за гребаную дверь и ни разу не оглянулся? — Если бы я оглянулся… — его губы кривятся, будто он вот-вот заплачет. — Я никогда не переставал любить тебя, я никогда не переставал желать тебя. Я никогда ни о чем так сильно не сожалел в своей жизни. Сейчас мы оба успешны, и мы оба добились того, чего хотели в жизни, и у нас есть наш мальчик. У нас есть наш Чонин, и быть его отцом — это величайший подарок, который ты могла бы мне преподнести, и мне жаль, если это разрушит то, чего нам удалось достичь с тех пор, как мы встретились снова, но я просто… Я никуда не уйду. — Чан… — Нет, я серьезно. Я серьезно. Я приклею ноги к полу суперклеем, если, черт возьми, это заставит тебя поверить. Я… я сделаю все, что потребуется, только, пожалуйста, поверь мне, — и Чан падает на колени, по его щекам катятся слезы. — Пожалуйста, я так сильно люблю тебя, что… Он теряет над собой контроль. Ты опускаешься на колени, так что оказываешься прямо перед ним. — Я не знаю, ударить тебя или поцеловать, — говоришь ты сквозь тяжелые рыдания, что разрывают твою грудь. — Сам себе вредишь, тупой придурок… Ты поднимаешь руку, и Чан готовится к удару, к тому, что ты действительно ударишь его, но вместо этого твоя рука обвивается вокруг его плеч, и голова Чана ударяется о пол, и ты лежишь на нем, прижавшись лицом к его груди, и его руки на твоей коже. Инстинкты побуждают тебя прижаться к нему как можно ближе. — Я люблю тебя, прости, я люблю тебя… — бормочет Чан снова и снова. Ты на секунду отстраняешься и смотришь в глаза человеку, которого когда-то потеряла. — Я никогда не уйду, — продолжает он. — Никогда. Никогда. Ни… И на этот раз твои губы обрушиваются на него с огромной яростью. Он не уйдет, и ты ему веришь. *** — Мамочка! Ты должна была сделать шаг влево! — Чонин едва сдерживает смех, когда ты в очередной раз наступаешь Чану на пятки во время танцевальной битвы dance revolution. — Обе твои левые ноги достались тебе от мамы! — Чан с любовью говорит своему сыну, прежде чем обнять тебя, чтобы поддержать, а потом прижимается к тебе и запечатлевает на твоих губах обжигающий поцелуй как раз в конце песни. — Фу-у-у! — скулит Чонин. — Разве не ты хотел, чтобы мы поженились?! — теперь очередь Чана дразниться. — Когда мы с мамой поженимся, нам придется целоваться именно так! — Я закрою тебе глаза! Я спасу тебя, мой дорогой Инни! — Минхо хватает Чонина и кружит его по комнате, пока твой сын визжит, продолжая смеяться. Минхо съехал пару месяцев назад, после того как вы с Чаном решили дать вам обоим еще один шанс. Чан переехал, когда однажды ты вернулась домой и увидела его ботинки, стоящие посреди гостиной, приклеенные к полу супер клеем. Он тогда заявил, что останется здесь до тех пор, пока ты не поверишь, что он больше никогда не уйдет. Джисон и Чанбин сделали фото, чтобы шантажировать его позже. Хёнджин назвал это романтичным. Сынмин закатил глаза так, как мог только он. Минхо заставил Чана заплатить за новый ковер, после чего ему пришлось вырезать свои ботинки с пола. Тебе было невероятно горько-сладко одновременно, когда Минхо переехал. Он был с тобой со времен Чонина, растущего у тебя в животе, но переехал он не так далеко. Вскоре после того, как вы с Чаном снова начали встречаться, в соседнем районе на продажу выставили два соседних дома, и ты купила их оба. Один для тебя, Чана и Чонина, а другой для Минхо. Его собственный дом, в котором сейчас живут три кошки и столько модного кухонного оборудования, сколько он смог разместить, после того, как ты смогла убедить его, наконец, принять этот дом от тебя. После всего, что он для тебя сделал, покупка дома кажется просто ничтожной. Но его новые детки Суни, Дуни и Дори не согласны с этим, они бродят по дому так, словно это их личный дворец, а Минхо — их дворецкий. По субботам вы по-прежнему ходите есть мороженое и гулять в парке. Чан продолжает заниматься музыкой, у них с Чанбином и Джисоном своя новая студия, которая находится всего в нескольких шагах от вашего дома. Минхо часто настаивает на том, чтобы забирать Чонина после школы, чтобы ты могла послушать музыку и позависать в одном из твоих конференц-залов вместе с Сынмином, Хёнджином и 3racha, хотя ты подозреваешь, что один конкретный веснушчатый блондин имеет прямое отношение к желанию Минхо забирать Чонина из школы. Тебе дают такую уверенность страстные взгляды и постоянные сообщения от «Ликси❤». Ты ждешь, когда Минхо начнет приводить его с собой на совместные ужины. Чонин утверждает, что лучшим днем в его жизни был день «Покажи и расскажи», когда 3racha пришли в его класс, чтобы научить детей играть и создавать музыку. Твоя любовь к музыке вернулась и бьет ключом, в твоей машине звучат микстейпы десятилетней давности, немного старые, но полные песен о любви, которым ты с удовольствием подпеваешь по дороге на работу каждое утро. Вечера вы проводите, играя в dance revolution, читая сказки перед сном и наблюдая, как ваш сын дурачится в окружении своих родителей, дядей и поддерживающего учителя. Рождество вы провели на пляже, где Чонин встретился со своими другими бабушкой и дедушкой, а Минхо потягивал маргариту с Феликсом (который, к счастью, тоже решил поехать домой на каникулы). Ты точно знаешь, что каждое утро, когда Чан выходит из вашей парадной двери, он точно вернется. К тебе и к вашему сыну. — Минхо позаботится о Чонине, может быть, нам стоит еще раз потренироваться перед днем нашей свадьбы… — Чанни! — ты смеешься, когда он подхватывает тебя на руки и целует. Твоя рука обвивается вокруг его шеи, бриллиант сверкает на левой руке. На безымянном пальце. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю.