Обещания и янтарь

      Царица неспешно покинула Заполярный, закрыв лицо серебристой вуалью, спрятавшись за звоном колоколов, ещё задолго до того, как этот звон окрасится горечью. Её статный образ не пошатнулся и был подобен влаственной, пышнопёрой колдовской лебедé. Однако, хотя её лицо и скрыто за ледяной пеленой, даже сухарь понял бы, что в этой спешке, в этих сжатых кулаках, в тяжёлых редких вздохах скрыто что-то терзающе тоскливое, отчаянное. Панталоне проводил её безмолвным, внимательным прищуром, пока руки слишком сильно сжали трость, а пальцы тёрли на ней же инкрустированные аметисты. Он не смог ничего сказать Её Величеству.       На лице Панталоне даже сегодня была характерная ему одному загадочная улыбка. Всегда была, в любом поводе его губы растянуты в какой-то сокрытой уверенности. И даже в моменты гнева улыбка лишь могла стать сардонической. Как нетипично для Снежной, где тёплой улыбке нужен был такой же тёплый повод, где не прижилась ни вежливость Фонтейна, ни крикливость Сумеру, ни суровость Инадзумы…       Обычно аура холода всегда была вокруг Царицы, что более чем привычно для её приближённых. Матушка всегда веяла вокруг себя слабой прохладой, словно бы февральский запоздалый ветерок ласкал щёки. А стоило ей исполниться праведным гневом, как никакая шуба и никакой огонь не могли спасти от безжалостной вьюги — замёрзнут на щеках даже слёзы.       Царица удалилась, но Панталоне неохотно отмечает — холодно, очень уж, и притом без неё. Впрочем, не до этого. Регратор не мог дать себе той роскоши, чтобы праздно согревать пальцы у печей и бездельничать: бумаги есть бумаги, задания есть задания. Дороже времени ничего быть не может.       Уже ближе к вечеру Банк Северного Королевства опустел. Работать в тишине было приятнее и любой счёт казначея шёл бойче. Хотя, к слову, с виду отстранённо легкомысленный Предвестник, на чьём лице выгравировано нежное, вежливое равнодушие, вызвал вопросы у нескольких рядовых Фатуи — идёт себе, ни слова не говорит, с поднятым подбородком, будто горделиво, но других будто не замечает. Как будто любое, даже незначительное, общение для Панталоне потеряло смысл.       Уже в своём темном кабинете Панталоне позвенел денежным мешочком у уха, будто бы праздничной игрушкой, и горько усмехнулся       — Я думал выйдет больше. Особенно учитывая, сколько ушло на все те… — Он обрывает своё ленивое бормотание вымученным, долгим выдохом, не желая продолжать речь.       Тонкие пальцы, облачённые в тёмный бархат, с ловкостью циркача передвигали монетки моры. Железная, прямая спина почти не шелохнулась, плечи не опускаются. Как и всегда, Господин Девятый Предвестник напоминал изящного тонкого паука, закованного в серебро.       Мора, сверкающая как манящий золотой нод-крайский янтарь, казалось, была впервые невыносима. Мельтешила, слепила слишком яркими бликами блеска, давила, вызывала ужасающую мигрень. Золотые бельма на глазах. И хотя где-то на холодном бледном лбу была тронута эта точка боли, сухое и тонкое лицо почти не изменилось, застыло аристократической маской — безмолвно смеялось.       Тонкие губы держали привычный тонкий изгиб. Даже когда Царица объявила горькие новости. Даже когда на следующем чаепитии присутствовал только Пульчинелла — Тарталья опоздал, ещё не вернувшись из Морепесковских дебрей.       И только сейчас, в эти морозные дни, Панталоне, глядя на карту Тейвата, чётко открыл для себя — теперь он ненавидит Нод-Край. Ненавидит эту кляксу на карте, около великой Снежной.       Сам он там никогда не был. Ранее этот доминион был лишь далёким странным местом, где любила тратить бюджет Сандроне и где так не хватало твёрдой руки Фатуи. Как обидно, что Матушка местных всё жалела и жалела, даже когда из местных едва попадался хотя бы кто-то из граждан, ни разу не нарушивших Снежнайские законы… Сандроне на тамошних фьордах развлекалась с механизмами, не хуже того как игрался в лабораториях и фабриках Дотторе. Чем бы ни тешились, пока мора позволяла. Панталоне то даже восхищало — про себя он строил план того, как безжизненные каменистые берега, дикие поля и леса можно преобразовать, устлать мрамором болота. Задание со звёздочкой — какая была бы гордость, превратить Нашгород, краешек анархистов, бандитов и отчаявшихся скитальцев в процветающий пункт, возвести мосты и белые дома под знаменами полярной звезды. О, а, может быть даже позаимствовать архитектурные решения Кур-де-Фонтейна с их ярусами и водными путями… Какая интересная головоломка: как быстро можно было бы взять в руки и приручить совершенно колючий и взбалмошный клочок болотных земель?       Сейчас даже сложно было такое представить. Панталоне смотрел на очертания унылых архипелагов с тем тихим презрением, с которым некогда Дотторе рассказывал ему о своей родине. Хотелось пожелать всему этому Краю поскорее уйти под воду и пропади оно пропадом, туда же, куда ушла и их Гиперборея. Если Царица даст добро на то, чтобы усилить власть в Нод-Крае, Панталоне сделает всё, что в его силах. Но он точно не инвестирует в эту дыру с особо большим удовольствием…       – Дурак ты, Зандик. Экономишь когда не нужно. А как нужно было: просил субсидий без счёту… Не прагматик ты, всё-таки. Тем паче, ты и был любопытнее. — С сухих белых губ слетает бормотание, прерываемое неустанной работой чернил, цифр и пера.       Работа на сегодня медленно подходила к концу. Панталоне, влюблённому в свои успехи и работу, в любой другой день подведённые итоги сегодняшнего труда принесли бы какое-то удовлетворение, маленькую радость в эти неуютные дни. Но сейчас это было невозможно.       – Может быть, Дотторе, я тоже скоро поспешу вслед… — Последний оборвавшийся шёпот перед тем как закрыть счётную книжку.       Он неизменно улыбается, пока вишнёво-рубиновая кровь покапала из носа.       Дотторе не требовалось поставить подпись в документах, всё готово.       Но Панталоне будет неловко протягивать похоронные бумаги Её Величеству, чьей улыбки последние полгода он почти не видел. От Дотторе мало что осталось, моры много не требовалось, но то было безрадостной деталью.

****

      Вечером того же дня, тяжёлый и медленный стук его сапогов разносится в забытом и заброшенном уголке Снежного града. Ночь, без звёзд, луны и северного сияния, беспощадно холодная, заставляла Панталоне кутаться в мех сильнее и прятать руки под толстой шубой, толкала вперёд, внутрь заброшенного помещения поскорее, но даже внутри, скрывшись от ветра, всё равно зябко.Тонкие пальцы в чёрных перчатках уверенно сжимали фонарь, сверкающий почти также несносно ярко, как и та жёлтая, янтарная мора. Его трость расчищала путь от редких осколков пустых склянок, банок, пробирок. Статная фигура пробирается дальше среди столов, шкафов, упавших стульев, перешагивая и пробираясь.       Будучи белоручкой, Панталоне была противна эта бывшая лаборатория — он сразу поморщился, заметив паутину в уголке, а от любого нетронутого реактива в дальних закрытых колбочках хотелось отойти на пару шагов. Мысль о том, чтобы случайно вдохнуть какие-то микстуры или запачкать его роскошную шубу хоть чем-то была тошнотворной. Улыбка на долю секунды чуть спадает, перед тем, как вновь вернуться на фальшиво безмятежное лицо. Лучше бы он провожал вечера сейчас в каком-нибудь Снежнайском ресторане или коротал время в своём тереме, наслаждаясь тишиной. Но нужно было идти вперёд в самую глубь.       Дотторе постарался здесь на славу. Даже жаль, что эта его лаборатория закрылась и была брошена буквально года два назад. Но из памяти Панталоне не стёрлось, что именно тут, за одной из неприметных дверей, скрывался неудачный эксперимент. Тот, которым был разочарован Дотторе в своё время. Тогда он приглашал его посмотреть на какие-то исследования, страстно объяснял каждую деталь своих изысканий, рассказывал про какие-то планы… Его было приятно слушать, несмотря на то, что половину слов было невозможно понять не учёному, а запах в исследовательских комнатах отдавал то ацетоном, то формалином, то чем-то кислым, будто тут открыта аптека.       Наконец, Панталоне входит в нужную дверь и, стыдливо признаваясь себе в том, что чувствует странный, неприятный трепет, находит в этой мрачной коморке то, что сам Дотторе называл «саркофагом». Как безвкусно он плюнул в лицо Дешрету, сравнивая божественные роскошные усыпальницы, устланные самоцветами, барельефами и рисунками, с чем-то подобным — маленькую тёмную комнату с опустевшими шкафчиками, утварью, пыльной панелью и с длинным ящиком посередине, подобным то ли угловатому длинному столику, то ли гробику. Последнее, было не далеко от правды.       Панталоне ставит янтарный фонарик на один из низких шкафчиков. А затем медленным движением поднимает пыльную, тяжёлую крышку саркофага.       Фонарь мягко освещает заключённое внутри — лежащего будто во сне молодого сегмента Дотторе. Последнего оставшегося, один из новейших. Но неинтересный сегмент. Тот, кого Зандик называл «несчастным провалившимся опытом». Образец, даже не родившись в полном смысле этого слова, был оставлен «на всякий случай». На кой чёрт трогать неудачный, едва живой образец, который, казалось бы, ничего общего не имел с создателем? Вдруг, такой отброс будет идеальным расходником на другой эксперимент. А, может, Дотторе просто было стыдно признавать, что один из сотворённых сегментов так отличился: лишился памяти, был подобен неопытному отроку и не имел никаких сверхвыдающихся способностей. Панталоне зачарованно глядел на рыжие очертания его силуэта, трубок вокруг его рук и ног, на какие-то пластыри, бинты, на светлую, динную тунику на нём, на жидкость, что сохраняла эту никому не нужную жизнь. Почти забавно, Дотторе здесь нет и больше его не будет. А здесь будто бы остался последний его след, последний, пусть и настолько неудачный, тот, который он сам невзлюбил. Но, чтобы творец ни думал, здесь творение сохранилось идеально, подобно доисторическому жучку в янтарной смоле.       Однако, Зандик, как-то полушутя, сказал Панталоне, что, случись что, пусть Панталоне избавиться от этой лабораторной ошибки. На вопрос зачем, тот подчеркнул, что не хочет, чтобы ненужный срез попал в руки «всяких бездарностей». Мудро.       Во мраке комнаты, освещённой танцующим золочённым светом, блестит кинжал, который Панталоне достаёт из своей трости, и замахивается прямо над спящим сегментом Дотторе, целясь остриём куда-нибудь наугад. Пальцы снова нервно потёрли инкрустированные камни, уже составляющие часть рукояти холодного оружия, аметист, казавшийся в пшеничном свете тусклым цитрином. Руки задрожали, хотя несползающая улыбка не померкла даже сейчас.       Панталоне медленно подводит лезвие к горлу, щурясь, проглядывая тьму и янтарные контуры — может, так прирезать будет легче и быстрее. И ему всё равно тяжело даже коснуться металлом этой кожи. Всё-таки юнец слишком похож на своего «отца», это всё слишком хорошо угадывалось, несмотря на помрачнённое зрение. Те же выцветшие волосы, отливающие бледной бирюзой, те же островато-сухие черты лица, заметные даже на ребяческом лице. Казалось, вот-вот сегмент откроет глаза, и те очи будут уже ему знакомы.       Всё-таки, Панталоне непривычно убивать. Даже противно. По крайне мере своими руками.       Он прячет кинжал обратно в трость, мысленно извиняясь перед Вторым Предвестником за то, что одно из обещаний было только что нарушено. Он снова бросает взгляд на золочённый силуэт спящего сегмента с долгим выдохом. С другой стороны, чтобы «всякие бездарности» уж точно не тронули остатки роскоши пропащего учёного, есть и другие методы.       Панталоне усмехнулся, не зная, действует ли из скверной жалости или же увидел в неполноценном сегменте удачную, пусть и отчаянную, инвестицию.       Но он уже идёт к панели, что способна пробудить эту версию Зандика. И, притронувшимь к пыльным сенсорам этой панели, он вспоминает какие-то быстрые слова Зандика о том, как она активируется, и ловит себя на мысли, что хочет, чтобы она была ещё работоспособна и всё получилось.       Царице будет сложно объяснить появление этого юнца в Заполярном. Но Панталоне уверен, что сердобольная Матушка не будет против.