Near you

***

      Это было ощущение, несравнимое ни с чем из того, что Донмин чувствовал раньше.       Словно все эмоции, которые Хан когда-либо в своей жизни испытывал, встали единым комком прямо в глотке. Он не мог издать ни звука, пока смотрел на свои дрожащие пальцы, щурясь от неприятного неонового оттенка подсветки в очередном забытом Богом клубе, и мог думать лишь о том, что о подобных побочных эффектах влюбленности жизнь его не предупреждала.       Или это были побочки от соджу, выпитого за сегодня в каком-то просто невъебическом размере? Донмин не был уверен в том, не палëным ли алкоголем его поили последние пару часов, и качество выпитого оставляло не меньше вопросов, чем очередной приступ мокрого кашля.       Наверное, он просто бредит. В очередной раз напился, хотя это медленное самоубийство ещё никогда не помогало избавиться от боли. И всё ждёт чего-то. Чего? Того, что когда-нибудь станет легче?       Хан усмехается над собственной глупостью, пока на телефон приходит очередное сообщение. Должно быть, их количество за этот вечер перевалило за сотню. Джэхëн убьёт его, если узнаёт, что Донмин снова выбрал травиться. Но кто ему расскажет?       Кому вообще какое дело до Хана?       Дверь туалета отворяется, громко впечатываясь в стену. Донмин слышит музыку, а ещё звук чьих-то мокрых поцелуев. Должно быть, очередная парочка нашла себе место для уединения. Хан, наверное, даже мог бы дать им хотя бы мимолётное ощущение приватности, однако кашель все никак не останавливается.       Противно. Рот наполняется слюной, доставуче натурально отдающей железом, пока руки наугад тянутся в сторону туалетной бумаги. Не предназначенной для того, чтобы в неё плеваться, но что поделать? Выбора у Донмина всё равно нет. И впервые от запаха сладких клубничных сигарет, которые частенько покупает Джэхëн, хочется хорошенько проблеваться.       Хан затыкает себе рот, чувствуя, как бумага быстро становится влажной. «Эй, чел, если тебе так хуёво — сходи ко врачу» — доносится снаружи, прежде чем по двери кабинки ударяют пару раз. Донмин шлёт на хуй. Мысленно. Потому что вслух проговорить пожелание мешает салфетка.       Да и что вообще может сделать с этим врач? Прописать лекарство от разбитого сердца? Хан скалится, стоит только кашлю слегка поутихнуть, но слишком боится смотреть. Боится? Когда он вообще стал таким нежным?       Внутри всё так же влажно и забито. Но почему-то всё равно пусто. Донмин, кажется, понимает, что значит «выкашлять лёгкие». И ощущение острой боли в горле, как при сильнейшей ангине, совсем не помогает опомниться.       Было бы славно потеряться. Исчезнуть из этого мира, по щелчку пальцев заставив всех знакомых забыть о нём. О том, что когда-то существовал такой парень, как Хан Донмин.       Но увы, приходится собраться. В этой жизни ты либо сдаёшься и дохнешь под колёсами поезда, не справившись с собственной шизой, либо берёшь себя в руки и делаешь. Жаль только, что сил хватает только на то, чтобы делать то, от чего вряд ли дождëшься пользы. Скорее откинешься. И что тогда скажут люди? Вряд ли что-то гордое, вроде: «он прожил достойную жизнь».       В случае Хана хватило бы и обычного: «ну, он пытался». Только вот он не пытался. Ни разу.       Экзамены в старшей школе? Сданы благодаря шпорам, и то лишь на жалкое «удовлетворительно». Донмин до сих пор не уверен даже, не поставили ли ему зачёт только, чтобы больше никогда его не видеть.       Университет? Папа Джэхëна — ректор в какой-то шарашкиной конторе, в которую можно было поступить и без его помощи, но Хану не хотелось платить за обучение кафедре, на которой он ни разу не появлялся. Господин Мëн просил только об одном, не позорить его, и у Донмина даже получалось. Во всяком случае, в списках на отчисление он себя ещё не находил.       Собеседование на работу? Тоже мимо. Максимум, который Хан предпринял, чтобы устроиться в грëбаную детскую секцию по плаванию тренером — попросил старшую сестру погладить ему костюм. На собеседование пришёл при параде, как и следовало, и этого оказалось достаточно. Стоит ли говорить, что больше он в костюме на работе не появлялся?       И так было всегда. Он не пытался становиться идеальным, потому что не хотел тратить на это время и силы. Да и ленился, если честно, куда же без этого? Безбожно забивал на всё, прилагая минимум усилий, чтобы получилось сделать хотя бы на «и так сойдет», и этого было достаточно.       Раньше было достаточно. До того момента, как Донмин начал превращаться в то, чем являлся сейчас. До того, как познакомился с Донхëном, и весь его привычный жизненный уклад перевернулся с ног на голову.       Руки ещё трясутся, стоит Хану отвести салфетку от лица. Губы прилипают к её краю, оставляя мокрый отпечаток, тянущийся ниточкой прямо ко рту, и Донмин чувствует упрямую усталость, замечая, как его рука становится влажной даже через бумагу.       Кровь. Смешанная со слюной и остатками соджу. Хана от этого вида начинает мутить так сильно, что спасает лишь одернуть руку. Салфетка падает в унитаз, уродливо прилипая сбоку, словно напоминание о том, что уже не получится выкинуть из головы.       Донмин выскакивает из кабинки туалета достаточно резко, чтобы целующаяся парочка обратила на него внимание. Хлопает дверью, цепляясь пальцами за край раковины, и игнорирует две пары недовольных глаз, смеряющих его оценивающим взглядом.       — Чувак, — фыркает в его сторону исколотый от макушки до самых пят парень. Его руки сильнее хвастаются за талию миниатюрной девушки, которую он жадно вжимает в стену.       — Завали пасть, — Донмин не умывается — набирает полные ладони воды, а потом уверенно подкидывает в сторону своего лица. Челка намокает быстрее, чем незнакомец успевает возмутиться его наглости. — Снимите себе номер в отеле, чтобы не трахаться в туалетах, словно животные.       — Да ты попутал, малой, — должно быть, парню действительно тяжело даётся оторвать свои руки от девушки. Блондинка вздрагивает, явно переживая за то, чем может закончиться чужой разговор, но Донмина чужой рык не пугает даже тогда, когда незнакомец оставливается совсем рядом. — Хочешь поговорить?       — С убогими не разговариваю, — слишком резко. Хан сплëвывает в раковину, двигаясь в сторону двери под чужим цепким взглядом. Интересно, как ему ещё не дали в морду за такие слова?       Снаружи шумно. Громкая музыка закладывает басами уши, пока Донмин проталкивается через толпу на танцполе, уворачиваясь от цепких пальцев девушек.       Если бы все было, как раньше, смог бы он отказаться? Потусить, развеяться, провести ночь в компании какой-нибудь красотки, а потом забыть обо всëм, избегая чужих звонков — некогда мечта, превратившаяся для Донмина теперь в пытку. Касания незнакомок уже не привлекают, а только отталкивают, и Хану приходится сжать челюсть, прежде чем сделать шаг наружу.       Туда, где холодный ночной ветер мгновенно продерëт до костей. Ударит по ослабевшим коленям, заставив их подогнуться, и вынудит спрятать руки в карманах толстовки.       Пальцы прилипают к ткани изнутри. Должно быть, стоило оторвать хотя бы несчастное бумажное полотенце, прежде чем выходить из туалета?       Донмин очень хочет надеяться, что ему показалось, и никакой крови на самом деле не было. Что лепесток ромашки, сорвавшийся с набухших губ в раковину — всего лишь иллюзия. Врач прописал пить таблетки, но, видимо, забыл предупредить о побочках.       На другом конце Сеула Донхëн набирает его номер, но не может дозвониться.

***

      — У тебя реально что ли опилки вместо мозгов, я не понимаю, — Джэхëн ругается. Снова. — Сдохнуть хочешь?       Донмин мычит недовольно, прикрывая уши. Твёрдая поверхность парты мешает заснуть, а читающий лекции о воспитании прямо под ухом старший только бесит.       Вообще всё, что происходит вокруг, у Хана вызывает лишь раздражение. Блядский понедельник, какие-то пары в восемь утра, сидящий на соседнем месте Джэхëн и его по-родительски недовольных голос — всё капает на мозги, будто надоедливый рингтон будильника спустя час после того, как заснул.       Донмин бы заплатил, чтобы его не трогали. Чтобы разрешили проспать пару лекций, ни о чём не думая, а потом отпустили домой, где он сможет разлагаться дальше, не привлекая всеобщее внимание.       — Хён, отстань, — Хан отмахивается от старшего единственной тетрадкой, которую достаёт из своей спортивной сумки. После занятий у него ещё работа, так что мечту о том, чтобы ничего не делать, приходится засунуть куда подальше. — Пожалуйста, — добавляет Донмин, стоит только старшему стрельнуть в него этим своим усмиряющим взглядом. Наверняка, должно быть, матерным, потому что губы Мëна вытягиваются в характерную трубочку.       — Отстану, когда увижу на твоём лице хотя бы тень ума, придурок, — огрызается Джэхëн. Хлопает своими конспектами, громко фыркая на младшего, когда поворачивается в его сторону всем телом. Деревянный стул скрипит вымученно, оставляя на старом линолеуме длинный отпечаток. — Тебе реально нравится что ли страдать от похмелья и блевать по клубным туалетам?       О да, очень нравится. Донмин просто в восторге от возможности каждые выходные встречать в полуживом состоянии в новом клубе.       — Не нравится, — Хан усмехается глупо, пряча краснющие глаза в ткани своей кофты. Увидел бы Донхëн — точно спросил бы, что случилось.       У Джэхëна же таких вопросов уже давно не возникает. Стоит только старшему увидеть друга в таком состоянии, как пазл складывается. И даже не нужно спрашивать, кто этому беспорядку на лице Хана причина.       Только вот не бывает беспорядка на лице без беспорядка в душе. И Донмин знает это не хуже, чем Мëн, но всë равно продолжает коротать время за не просто бессмысленным, но ещё и губящим занятием — выпивкой.       — Посмотри на себя, — Джэхëн не призывает. Кажется, уже устал. Говорит тихо, чтобы никто, кроме Донмина, ради которого он и заводит этот разговор, его не слышал. — Если продолжишь плевать сам себе в душу — ничем хорошим это не закончится. Будешь делать себе больно, пусть даже на секунду это и будет помогать, но какой в этом всём смысл? Донхëн не влюбится в тебя, пока ты сам не начнёшь себя любить. А ты пока себя только убиваешь.       Ну конечно, куда же без Донхëна.       Хан хмурится, поднимая на старшего глаза, и с оттягом тычется языком себе в щёку.       — Если ты думаешь, что достаточно упомянуть его, чтобы я взялся за ум, то ты глубоко ошибаешься, хён, — на этот раз обращение звучит ядовито. Джэхëн кривится, как если бы ему нанесли неприятную пощечину, но его глаза не показывают боли. — Он и так меня не любит.       — А откуда ты знаешь, что он тебя не любит?       — Брось, — Донмин смеётся хрипло, совсем невесело. Мëн чувствует, как его пальцы холодеют, стоит Хану растянуть эту свою широкую улыбку. Больную. — Это ведь дураку понятно. Он смотрит в светлое будущее, пока я пробиваю дно, не находишь, что наши пути расходятся, не успев сойтись?       И в принципе, Джэхëну даже не нужно ничего говорить, ведь младший и так уже все решил. За себя, за Донхëна, за старшего, которому остаётся лишь тяжело вздохнуть над тем, как Хан снова оставляет его наедине со своим затылком, едва ли не мгновенно засыпая после бессонной ночи.       — Ты и есть дурак, — твердит Мëн чуть слышно, наклоняясь к чужому уху. — Только вот ничего ты не понимаешь.       Преподаватель заходит в аудиторию почти бесшумно, только лишь клацая по полу набойками своих каблуков.       Донмин выбегает в коридор буквально через пятнадцать минут, торопливо затыкая рукавом кофты кровоточащий нос.

***

      Наверное, не стоило всё-таки грубить тому парню в туалете — Донмин понимает это ровно в тот самый момент, как заворачивает за угол университета, сбегая с пар, и натыкается глазами на смутно знакомую фигуру.       И в принципе, ему не дают даже как следует подумать над тем, что иногда было бы полезно держать язык за зубами. Парень подходит впритык, с ухмылкой спрашивая: «Помнишь меня?», а уже в следующую секунду в живот приходится удар. Сильнейший. Настолько болезненный, что Хан теряет концентрацию, сгибаясь почти пополам.       Везёт ещё, что этот переросток не додумался взять с собой подмогу в виде друзей. Тогда Донмин не был бы уверен даже в том, что ему удастся унести ноги. Умереть от кровопотери после драки с отбитым отморозком прямо на улице — разве это не то, что ему стоило бы сделать, чтобы прославить свой университет?       Но выжить всё же удаётся. Или, быть может, незнакомец просто разрешает Хану пару раз ударить себя в ответ, прежде чем громко сплёвывает на асфальт, выругиваясь в сторону своей добычи.       «В следующий раз думай, прежде чем что-то вякнуть»       Да, думать бы не помешало. Хан обнаруживает себя в полусогнутом положении сразу, как парень скрывается из виду, теряясь во дворах панельных домов неподалёку. С трудом находит силы подняться в полный рост, держась за вывихнутое по самое «не хочу» плечо, и шумно втягивает воздух.       Снова привкус крови во рту. Донмин не знает, идет она из разбитого носа или губы, но точно знает, что лицо его сейчас больше похоже на минное поле.       И ему бы постыдиться и отправиться домой, чтобы зализать раны, но ноги, подгоняемые воспалëнным сознанием, уводят его совсем в другую сторону. Плевать даже, что ему придётся прогулять свою рабочую смену. Господин Шин вряд ли будет рад, если увидит на пороге вместо Донмина изуродованное синяками и ранами нечто.       Донхëн его не любит. И абсолютно точно не должен. Однако Хан всё равно идёт по чëтко выученному маршруту прямиком к подъезду Кима.       Потому что больше, наверное, и некуда. Потому что Джэхëн точно не обрадуется, узнай он о произошедшем, да и прогулянные пары старшему придётся отработать. А возиться с Донмином — точно не приоритет сына ректора.       Смешно даже, Хан прожил столько лет, чтобы понять, что ему некуда идти, когда совсем плохо. Так привык гаситься по барам и клубам, что совсем забыл об ощущении безопасности, заключающемся уж точно не в разбитых костяшках пальцев и краснеющих гематомах.       Подъезд младшего встречает холодным безразличием. Какая-то бабушка, с которой Хан случайно пересекается на подходе, лишь испуганно перекрещивается при виде изуродованного лица, и обходит его стороной чуть ли не за десять метров.       Правильно, наверное. Он и сам не знает, не заразна ли та хуйня, которой он болеет.       Дверь получается поймать за секунду до того, как она закроется. Везёт, наверное, потому что звонить в домофон младшему страшно.       «А заявляться вот в таком виде на порог после того, как проигнорировал около пятнадцати звонков прошлой ночью, не страшно?» — Донмин кривится, языком цепляя каплю крови, стекающую по нижней губе, и шипит от неприятного жжения.       И всё же, поднимается Хан по ступенькам быстро. Взлетает на нужный этаж, только сейчас понимая, что помимо травмированного плеча и лица у него болит ещё и нога.       Что ж, получается, судьба. Даже если бы у него и получилось что-то сделать со своим внешним видом, спуститься в бассейн и доплыть хотя бы до конца первой дорожки он был бы просто не в силах.       Нужная квартира. Донмин замирает, набирая в лёгкие побольше воздуха, прежде чем поднимает руку. Палец зависает над кнопкой звонка на длинных несколько секунд — решиться ещё никогда не было так трудно. Но Хан всё же тычет пальцем по кнопке, зажмуриваясь от холодящего душу предвкушения.       Звонок разносится громко и коротко. Донмин цепляется пальцами за ручку своей спортивной сумки, сжимая настолько сильно, насколько позволяет сейчас ослабевшее тело.       Представляет лицо Кима, когда он увидит его. Будет ли Донхëн удивлён? А испуган? Появится ли на его красивейшем лице хотя бы намёк на жалость? Донмин любит фантазировать, но ни один из вариантов, пролетающих перед его глазами, не оказывается верным, когда из-за двери доносятся чужие торопливые шаги.       Они замирают на секунду — должно быть, Ким смотрит в глазок. Хан продуманно опускает голову вниз, надеясь, что младший не будет задавать вопросов. У Донмина, если честно, самому к себе вопросов уйма.       Что он здесь делает? Почему не пошел домой? Зачем вообще прячется, раз уже позвонил? А еще…       «Нужно было захватить ромашек по пути». Впрочем, Донмин может даже выкашлять собственные лёгкие, если Донхëну того захочется. Ромашки — меньшее, что он мог сделать.       И все равно не сделал.       Дверь открывается с характерным скрипом. Донхëн материализуется на пороге в своём лучшем образе: домашняя длинная футболка, собранные в пучок на затылке блондинистые волосы. Донмин помнит поминутно тот день, когда Ким появился в бассейне, скрывая новую прическу под капюшоном. Тогда Хан и подумать не мог, что кому-то может настолько сильно идти обычный цвет волос.       Или, он просто не мог не восхититься, потому что это Донхëн? Потому что младшему шло всё: джинсы с высокой талией, по-детски разноцветные кеды, миллиард невидимок в волосах. «Чтобы чëлка в глаза не лезла» — объяснял Ким, но Донмин всё равно ловил себя на том, что пялится.       И, должно быть, пялится сейчас. Даже тогда, когда живот ещё остаточно сводит от сильнейшего удара, а лёгкие снова начинают наполняться мокротой. Донмин не шутил, когда говорил про лёгкие, но ломаться при Донхëне никогда не входило в его планы.       «Что я вообще делаю?»       Донхëн замирает на пороге, потерянно удерживая в пальцах ручку двери. Его рот раскрывается всего лишь на секунду, но слова будто не решаются сорваться с губ. Широко распахнутые глаза, смотрящие на Донмина со смесью непонимания и паники, медленно проходятся по лицу. Наверное, оценивают степень поражения.       Хан не решается заговорить. Молча переживает затянувшийся осмотр, который Ким делает на расстоянии, и чувствует себя настоящим придурком.       С чего он вообще решил, что можно вот так просто заявиться на порог чужой квартиры и ждать какой-то помощи? Донхëн, должно быть, захлопнет дверь прямо перед его лицом сейчас, и Донмин даже не сможет его за это винить.       Разве Ким когда-то был виноват в том, что старший такой проблемный? В том, что Хан без конца попадает в какие-то нелицеприятные истории, но всё равно продолжает ходить по местам, явно не блещущим контингентом? Определëнно нет, но Донмин замечает, как брови младшего сводятся у переносицы, прежде чем он подталкивает дверь от себя, делая шаг вглубь коридора.       — Заходи.       Почему-то движение даётся тяжело.       Донмин переходит порог, останавливаясь внутри квартиры младшего с тёплым, почти благоговейным любопытством оглядываясь по сторонам.       Он уже был тут. Пару раз, пока еще не начал отдаляться от Кима, чтобы не дай Бог не сказать лишнего. А лишним было всё — начиная глупыми шутками, которые казались совсем несмешными в компании Донхëна, и заканчивая чувствами, плодящими в голове миллион «что, если», которым вряд ли суждено будет когда-нибудь сбыться.       Но сейчас ситуация была другая. Ким всё ещё был самым главным его «что, если», но у Донмина не было сил, чтобы от него убегать.       Хочется лечь. Прям тут, в коридоре. А еще болит горло, как если бы Хан кричал без остановки на протяжении всего пути к дому младшего. Вывихнутое плечо громко хрустит, заставляя болезненно поморщиться, когда Донмин скидывает спортивную сумку на пол.       И Донхëн совсем не делает лучше, когда наклоняется, чтобы поднять вещи старшего, и глухо приглашает:       — Ванная направо, гостиная — прямо напротив, — Хан прикусывает губу, чувствуя себя ничтожно глупым перед этим парнем, что продолжает смотреть на него с сожалением. — Умойся, а потом приходи. Я схожу за аптечкой. Мама покупала недавно мазь для ушибов.       «А от разбитого сердца и прорастающих сквозь горло ромашек там что-нибудь найдëтся?»       Донмин не смотрит в зеркало, пока смывает в лица успевшую местами засохнуть кровь. Жалеет лишь, что не успел втащить своему оппоненту ещё пару раз, но тогда, должно быть, точно до дома младшего не добрался бы.       Плечо ноет, синяк на животе набирает цвет. Лопнувшая от удара губа саднит, давая импульс в челюсть — как у старика какого-нибудь, ей Богу. Хан надеется, что младший обойдется лёгким косметическим ремонтом его лица и не станет лезть дальше.       В гостиной светло так же, как и во всем остальном доме. Донмин сомневается даже, не умер ли он в самом деле, когда видит Донхëна, сидящего на диване в этой своей белой футболке и сосредоточенно ищущего что-то в аптечке.       Истинный ангел, честное слово. Не удивительно, что из всех цветов на этой планете младший полюбил именно ромашки. Такие же чистые и мягкие, как его пушистые волосы.       — Если будешь стоять там — я не смогу ничего с этим сделать, — Донхëн отрывается от созерцания таблеток всего лишь на секунду, ещё раз оценивающе оглядывая старшего. Наверняка хочет спросить, как Донмина угораздило доползти до его подъезда в настолько плохом состоянии, но сдерживается. — Проходи уже. Или тебе нравится стоять в дверях?       Разговаривает со старшим, будто с непослушным ребёнком, в очередной раз нашкодившим сильнее, чем позволили. И Донмин замечает, что ему совсем не хочется огрызаться с младшим так же, как с Джэхëном.       — Не хочу замарать тебе диван кровью, — Хан делает шаг, пересиливая своё желание держаться от Кима подальше. Тот не представляет опасности, но Донмин просто знает, как болезненно его сердце сжимается от чужих прикосновений.       Это уже происходит. И, черт возьми, совсем не лечится.       — Я сам разберусь, стоит ли тебе марать мой диван, — Донхëн поторапливает, впервые позволяя серьëзному выражению появиться на своём лице.       И Донмин слушается. Садится напротив Кима, что тут же двигается ближе, не обращая внимания на то, как сильно сжимаются чужие кулаки, стоит только младшему оказаться почти впритык.       А вообще, что в этом такого? Они ведь уже находились раньше так близко. И в начале, когда Донхëн ещё не успел засесть так глубоко в чужой душе, Донмин действительно мог не придавать значения мимолётным касаниям. Но теперь…       Он не знал даже, когда всё так сильно изменилось. Когда он начал думать о том, что провести вечер на общей рабочей смене с младшим было бы куда более приятным, чем напиваться в незнакомой компании. Когда он начал разбираться во всех видах рыбок, без которых Донхëн не представляет себе жизни. Когда он впервые поймал себя на мысли, что Кима хочется не только по-дружески подкалывать, но ещё и целовать.       Как-то совсем не по-дружески. И касания ватной палочки, смоченной в специальном обеззараживающем растворе, под чужим пристальным взглядом — тоже ощущаются где-то далеко от дружбы. Так же далеко, как ускользает сознание Донмина, стоит только глазам сфокусироваться на губах младшего.       Блять. Кажется, его сейчас снова вырвет.       Донхëн удерживает за подбородок, останавливаясь на секунду, стоит старшему зашипеть на очередной ссадине. Ватная палочка замирает в паре сантиметров, и Ким тушуется под чужим пристальным взглядом, отводя руку в сторону.       — Потерпи, — просит почти шëпотом. И будь на его месте Джэхëн, то следующее, что Донмин бы услышал, звучало: «Любишь кулаками махаться — люби и раны зализывать».       Но Ким на Мëна не похож совсем, поэтому Хан может лишь зажмуриться, прежде чем чувствует, как прохладное дуновение касается его щеки.       Ким Донхëн дует на его ссадины. И это так хорошо, что даже плохо. Донмина мутит от того, с какой нежностью рука младшего проходится вдоль его челюсти, пока не опускается, чтобы захлопнуть аптечку.       Тяжело. Хан делает глубокий вдох, отгоняя навязчивые мысли о том, как было бы замечательно, если бы Донхëн делал нечто подобное чаще. Если бы этот парень был целиком и полностью только его. Если бы Донмин хотя бы раз мог увидеть, что Кима тоже ломает от любви к нему.       Но Донхëн отстраняется, кажется, смущенный собственным порывом, и Донмин чувствует, как приступ кашля останавливается в его горле. Снова. Опять это ощущение, будто с каждым твоим движением и вдохом вероятность выплюнуть все свои органы увеличивается в геометрической прогрессии.       Для полного счастья Киму не хватает только увидеть эту сторону старшего, действительно.       — Прости, — торопливо извиняется Донмин, понимая, что самый оптимальный вариант для него сейчас — закрыться в ванной младшего, пока ему не станет легче. — За то, что не отвечал на звонки вчера, и за то, что появился вот так неожиданно, просто… Просто извини, мне не совсем хорошо.       Донхëн, должно быть, замечает, поэтому не пытается остановить торопливо скрывающегося в дверях ванной старшего. Лишь прячет аптечку обратно в комод, и позволяет Хану взять для себя столько личного пространства, сколько потребуется.       Пальцы сами по себе тянутся к телефону. Ким заходит в рабочую группу, предупреждая о том, что на смене Донмина не будет, и делает глубокий вдох. Его сердце болит за этого парня настолько же сильно, насколько быстро оно заходится в груди.       Донмин впервые плачет от боли, окропляя белую раковину цветочными сгустками, измазанными кровью.

***

      Легче не становится. Хан замечает, как медленно его состояние становится всё хуже: кашель, кровь из носа, тяжёлое дыхание — превращаются буквально в постоянных его спутников. Они ходят за ним всюду. На учёбу, на работу, преследуют дома, заставляя сжиматься от боли и бессилия каждый раз, когда на руках остаются кровавые лепестки.       И Донмин правда пытается держаться. Натягивает улыбку каждый раз, как замечает Донхëна в коридоре или когда у него и младшего выпадают редкие совместные смены. Ким рассказывает об учёбе, о планах на магистратуру, о том, как тяжело ему становится готовиться к защите диплома и одновременно с этим работать. И Хан слушает, но боится, что если продолжит, то будет вынужден отказаться от младшего.       Реакция организма на Кима становится более острой. Донхëну достаточно просто коснуться, даже нечаянно, а Донмин уже чувствует, что по возвращении домой ему придется провести добрые полчаса в обнимку с унитазом.       Больно. И если до этого Хан боялся, что может рассыпаться в признаниях от близости Донхëна, то теперь он чувствовал, как рассыпается. Как его органы сжимаются, а руки слабеют. Как тяжело прекращать эту сладкую, но болезненную пытку, отворачиваясь от Кима. Прощаясь с ним.       Донмин не хотел бы с ним прощаться. Никогда. Хотел бы целовать до потери дыхания и наполнять лёгкие запахом чужих волос. Донхëн пахнет шикарно. Жаль только, что Хан не может оценить этого в полной мере.       Джэхëн замечает эти изменения тоже. Становится будто бы более прилипчивым и без конца напоминает о том, что Донхëн не кукла, а обычный человек. Имеющий язык, и понимающий слова.       «Поговори с ним»       Но Донмин действительно не знает, что ему сказать младшему. Даже если он решится подойти, прямо как тогда, когда он прибежал к двери младшего весь побитый, то все равно вряд ли сможет связать перед Кимом хотя бы два слова.       «Люблю тебя» — твердит упрямое сердце, продолжая страдать. Донмин такой же упрямый, как и оно, поэтому продолжает находиться рядом с Кимом, пока не станет совсем плохо.       Отпустить больную надежду на то, что находиться рядом с Донхëном когда-то станет лучше, Хан просто не может. Как бы больно не было, он все готов отдать за то, чтобы провести с младшим хотя бы на одну лишнюю секунду больше.       Боль становится его обыденностью, к которой нехотя привыкаешь.       Однако всё меняется слишком резко, стоит младшему написать в один из вечеров, что он увольняется. Донхëн не предупреждает заранее, а ставит перед фактом — последняя смена завтра. А еще предлагает Хану остаться после, чтобы отметить с остальными работниками его увольнение. Донмин не совсем понимает, как ему на это реагировать, поэтому лишь неуверенно печатает, что придёт.       И всю ночью проводит, стоя под прохладным душем, и рыдая себе под ноги.       Поднять себя с кровати уже следующим днём после нескольких часов чуткого сна кажется почти нереальным, но Донмин справляется. Обнаруживает на подушке засохший кровавый след, однако не обращает на него внимания, и направляется напрямую в ванну.       Умыться, почистить зубы — Хан всё делает на автомате. И даже завтракать совсем не хочется, несмотря даже на то, что во рту с прошлого утра не было ни кусочка съестного. Где-то глубоко внутри уже тогда поселяется тревожное ощущение, но Донмин игнорирует и его тоже.       Его организм — одна большая пороховая бочка. Достаточной задеть совсем чуть-чуть, а Хану уже кажется, будто он никогда ещё не был так близок к тому, чтобы умереть.       И будто бы даже сама вселенная протестует, когда Донмин нехотя собирается выходить на работу. Сначала он не может найти ключи, которые всегда, даже после тяжелейших пьянок, оставляет на одном и том же месте, а потом не без труда справляется с дверным замком.       Однако из подъезда Хан выходит, добираясь до работы вовремя. Донхëн встречает в раздевалке, уже полностью переодетый, и Донмин ничего не может поделать с тем, как его взгляд опускается к чужим плотным мышцам, заставляя всё нутро старшего стянуться в узел.       То есть, это действительно конец? Сейчас они пойдут к бассейну, проведут привычную тренировку, как делают это всегда, потом выпьют по паре бакалов и разойдутся? В разные стороны, как изначально и планировали пойти их пути.       — Ты чего? — Донмин вздрагивает, когда перед глазами появляются чужие пальцы, делающие громкий щелчок.       Этот парень ещё и спрашивает.       — Просто задумался, — Хан отмахивается, торопливо стягивая с себя футболку. Посмотреть на Донхëна у него совсем не находится сил.       — О том, как будешь скучать по мне? — с ухмылкой спрашивает младший, и старый Донмин бы лишь посмеялся, выдав какую-нибудь колкость, но новый Хан замирает, прислушиваясь к чужому смеху повнимательнее.       А вдруг, это последний раз, когда он может слышать этот ангельский звук?       — Вряд ли, — голос звучит хрипло. Хан потупляет взгляд в пол, продолжая дышать глубоко. В последнее время это единственное, что помогает ему не дать окровавленным лепесткам вырваться наружу.       — Да брось, я знаю, что будешь, — Ким пожимает плечами, уверенно хлопая дверцей своего уже опустошëнного шкафчика. Как давно он принял решение уволиться и почему Донмин не заметил, как младший понемногу забирал вещи с собой? Хан смотрит, как Донхëн распрямляет спину, уверенно направляясь в сторону двери. — Работа не ждёт, поторопись.       А потом Ким выходит. А Донмин так и остаётся стоять на месте, проглатывая очередную порцию желающих вырваться наружу цветов.       И будто бы даже тренировка не клеится. Хан опускается в бассейн вместе с ребятами, но руки не слушаются, когда он пытается объяснить что-то про новый стиль плавания. Голос срывается на кашель, и Донмин куда больше волнуется о том, чтобы кровь не полилась из его носа прямо сейчас, чем о том, как глупо он выглядит в роли инструктора.       Донхëн приходит на помощь вовремя. Замечает, как потерянно старший оглядывается в его сторону пару раз, и уговаривает Донмина подняться из воды, пока сам присоединяется к детям.       — Вот, смотри, руки надо держать вот так, — принимается объяснять младший одному из воспитанников, пока Хан успевает вытираться насухо.       Крупная дрожь проходится вдоль всего его тела. Донхëн оглядывается, но Донмин не замечает, как переживающе хмурится младший, стоит ему заметить состояние Хана. Как Ким и сам на несколько секунд забывает, каким стилем он плывëт, и чуть не врезается в борт бассейна.       Брызги разлетаются повсюду. Донхëн торопливо выбирается из воды, принимаясь вытирать то, что появилось по его вине, первой попавшейся под руку в подсобке тряпкой.       Донмину, возникающему рядом с предложением помощи, младший отказывает. Не хватало ещё, чтобы Хан, который едва держал в руках полотенце буквально несколько минут назад, ползал по полу с тряпкой.       — Какой от меня толк, если ты всё можешь делать сам? — возмущается старший, складывая руки на груди.       — От одного только нахождения тебя здесь определëнно есть толк, — парирует младший, продолжая вытирать лужу насухо. — Думаешь, мне было бы легко следить за всей этой толпой в одиночку? К тому же, ребята любят тебя, так что не говори всяких глупостей.       — И всё равно их любимый тренер — ты.       — Ну, придётся привыкнуть к тому, что теперь это будешь ты, — Ким пожимает плечами, кидая на бассейн быстрый взгляд. — Присмотри за ними, ладно? Я схожу до раздевалки и верну тряпку на место.       — Конечно.       Так Донмин остаётся с бассейном и детьми наедине. Останавливается у края, наблюдая за тем, как довольные воспитанники играют в водные догонялки, и никак не может остановить поток своих мыслей.       Донхëн уходит. Сегодня его последний рабочий день. И всё. У них больше не будет возможностей видеться. Вряд ли Ким вообще захочет оставаться на связи со старшим после того, как закончит работу над дипломом и сдаст вступительные экзамены в магистратуру.       И верит ли ещё Хан в то, что у них может что-то получиться? Бред. И тяжёлое ощущение в груди лишь это подтверждает.       Если он умирал рядом с Донхëном, то получится ли выжить без него? Донмину кажется, будто разлюбить младшего — задачка свыше, решить которую ему всё никак не удавалось. И если Ким исчезнет, то исчезнут ли ромашки?       Ромашки, которые стали для Хана символом саморазрушения. Но такого сладкого, что отказаться было просто невозможно. Раньше он убивал себя алкоголем, а теперь — компанией младшего, находиться в которой неизменно было приятно, но удушающе больно.       Но ведь без Донхëна боль не утихнет. Вряд ли Хан вдруг порозовеет, будто полностью здоровый человек, бросит все свои вредные привычки и начнёт жизнь с чистого листа. Это просто невозможно. Не тогда, когда он уже отдал своё сердце целиком этому милому блондину, обожающему ромашки.       Когда во всем помещении резко становится темно, Донмин подскакивает на ноги. Дети в бассейне замолкают, будто по сигналу, и Хан не совсем понимает, в какую сторону ему двигаться, прежде чем свет возвращается.       Вернее, загорается что-то тусклое за его спиной, а потом…       — С днём рождения тебя, — доносится чужое неуверенное пение. Донмин крепко зажмуривается, прежде чем удивленно оборачивается, замечая в коридоре Донхëна.       Не только его, если быть более точным, но и весь персонал секции, однако глаза будто бы сами прилипают к Киму, больше уже не находя обратного пути.       Донмин чувствует, как его паника медленно перетекает в мирное удивление. Как руки перестают трястись, а глаза бегать то к рукам младшего, крепко держащим торт, то к его лицу. Хан фокусируется на чужих глазах, чуть сощурившихся от улыбки, и чувствует, как сильно саднит горло.       Донхëн смотрит так, будто любит. Нежно, с едва заметным огоньком интереса в глазах, и Донмин боится, будто этот взгляд — всего лишь его фантазия. И пусть даже на календаре и правда его день рождения, о котором старший давно уже не вспоминал, но Хан совсем не чувствует той радости, которую испытывал в детстве, когда мама разрешала задувать свечи.       Теперь же Донмин смотрел на отражение множества маленьких огоньков в чужих глазах, и не понимал, что ему делать. С каждой секундой отпустить Донхëна становилось всё менее возможным, и Ким продолжил делать ситуацию только хуже, когда улыбнулся:       — Чего ты ждешь? Загадывай то, что ты хочешь больше всего.       «Тебя, пожалуйста»       Свечки тухнут быстро, Хан даже не старается. Радостные возгласы, доносящиеся с обеих сторон, если честно, немного напрягают, но Донмин пытается абстрагироваться, фокусируясь на ощущении теплоты чужой ладони, которую он случайно задевает, пока принимает протянутый ему младшим торт.       — Я думал, мы будем праздновать твое увольнение…?       — Твой праздник сейчас явно важнее.       Ким Донхëн не оставляет ему шанса.

***

      Это происходит снова. Всепоглощающее разрушение, что парализует мозг, заставляя сомневаться, что наутро ты вспомнишь хотя бы что-то.       Донмин действительно старается следить за количеством выпитого, но с каждым тостом делать это становится все тяжелее. А тех, кто подходит, чтобы поздравить именинника лично, Хан может лишь мечтать выпроводить домой. Потому что с каждым глотком чувствует всё отчётливее — очередная буря уже близка, и на этот раз она не станет щадить его.       Но люди все продолжают подходить. То для того, чтобы чокнуться бокалами и пригубить по глоточку, то для того, чтобы поговорить о чём-то незначительном: учебе или отношениях дома. Донмин отмахивается — университет стоит на месте, а с родителями он уже давно не живёт.       Донхëн же наблюдает издалека. Сначала находится рядом, а потом, будто потерявшись в толпе, подсаживается к компании, легко вливаясь в диалог. И Донмин замечает, с какой лёгкостью у младшего получается это сделать, но не замечает главного — чужих взглядов, каждую минуту неизменно возвращающихся к нему.       Ким смотрит. Хан тоже. Но никто даже не пытается что-то с этим делать, пока рядом с Донмином не оказывается Союн. Новенькая девушка, устроившаяся тренером младшей группы по плаванию, у которой когда-то преподавали и Хан с Кимом.       Девушка улыбается, ловя Донмина под локоть, как если бы они были какой-нибудь знаменитой парочкой, приглашëнной на красную дорожку, и парень чувствует, как неприятно её длинные ногти царапают его кожу.       — Донмин-щи, как ваше настроение? — как-то слишком уж официально-кокетливо интересуется Союн, показательно делая из своего бокала глоток.       — Всё в порядке, — Хан отмахивается, не имея никакого желания развлекать подвыпившую девушку, и держится только лишь потому, что не хочет ей грубить. — А что насчет тебя?       — О, я в полном порядке, — наверное, Союн принимает банальную вежливость за заботу, поэтому наваливается на Донмина, широко улыбаясь, и совсем не замечая чужого напряжённого взгляда, сверлящего её издалека. — Просто мне показалось, что ты скучаешь.       — Я? — Хан хмурится, не без труда вытаскивая из хватки девушки свою руку. Не делает резких движений, чтобы не обидеть, но и пытаясь выстроить границы, которые Союн только что порушила. — Нет, знаешь, я в полном порядке. Ты уверена, что не хочешь поехать домой? Могу вызвать тебе такси?       — Выгоняешь меня? — должно быть, у Донмина плохо получается не обижать её, потому что девушка вдруг меняется в лице.       — Ни в коем случае, — Хан молится всем богам, лишь бы Союн оставила его в покое, пока продолжает поглядывать в сторону Кима, со стороны выглядящего полностью вовлечённым в диалог. — Просто хочу убедиться, что ты будешь в порядке.       Глаза девушки сужаются, когда она слышит ответ. Пьяный мозг прогружается медленно, по сравнению с тем, как быстро она разговаривает, когда трезва, и вот уже Союн выдает почти невнятно:       — А что насчёт Донхëна?       — Извини? — переспрашивает Хан, пропуская половину слов мимо ушей из-за резко становящейся слишком громкой музыки.       — Спрашиваю, на Донхëна ты пялишься тоже только потому, что хочешь убедиться, в порядке ли он? — повторяет девушка уже громче, пусть даже её слова по-прежнему тяжело разобрать.       Донмин замирает на месте, стоит только чужому имени сорваться с губ Союн. Девушка смотрит прямо в глаза, продолжая едва стоять на ногах, и Хан чувствует, как что-то внутри него рушится окончательно.       Неужели, это настолько очевидно?       — Извини, но я не думаю, что нам с тобой стоит это обсуждать.       На крыше Донмин оказывается быстро. Врезается в железное ограждение, больно проезжаясь по нему грудью, и тут же закашливается. Слишком остро и сильно, будто долгие попытки сдерживать симптомы болезни рядом с Кимом привели к тому, что Хану становится в буквальном смысле нечем дышать.       Пальцы белеют от того, с какой силой Донмин цепляется за железные прутья. Голова кружится, будто после поездки на самых страшных американских горках в мире, и Хан может лишь чувствовать, как стремительно в его глазах накапливаются горячие слëзы.       От боли, от неоправданных надежд, от того, что он всё это время пытался скрывать то, что без проблем мог увидеть буквально каждый. И изнутри рвётся какой-то нечеловеческий рык, пока Донмин продолжает бороться с самим собой и непривычно сухим кашлем, опускаясь перед оградой на колени.       На этот раз крови нет, однако ощущение пустоты такое, будто кто-то выкрутил его на Х2. Хан кашляет, прерываясь на редкие перерывы, в которые в лёгкие удаётся набрать хотя бы немного воздуха, а потом в момент всё теряется снова. В очередном приступе кашля.       В том, как на площадку перед глазами Донмина, застилаемыми пеленой слёз, вдруг падает не лепесток, а целый цветок. Бутон ромашки, проросший, наверное, сквозь одно из его лëгких, мешая как следует дышать.       А затем ещё один. И ещё. Хана трясёт от страха, а ещё от осознания, что на самом деле с ним происходит. Он ведь буквально умирает.       Должно быть, умереть от любви — тоже в каком-то роде благородная смерть.       — Донмин!       Нет, нет, нет. Голос младшего звучит громко и встревоженно, пока звук чужой обуви, быстро поднимающейся по ступенькам, становится все ближе.       Он хочет закричать, чтобы Донхëн остановился. Чтобы не приближался, и не смотрел на него в таком состоянии, однако фигура Кима не останавливается ни на секунду, стоит только глазам младшего найти полуразрушенного Хана у самого края крыши.       Донхëн падает на колени, совсем не заботясь о том, что может разодрать свои голые коленки в кровь. Его пальцы хватаются за подбородок старшего, вынуждая поднять голову, и Донмин действительно чувствует себя отвратительно, заходясь в новом приступе кашля прямо на глазах у младшего.       — Не смотри, — с трудом успевает вставить Хан, чувствуя, как ещё один цветок пытается вырваться наружу. Нельзя, если Ким увидит, то сразу же поймет, что…       — Это ты не смотри, — голос Донхëна звучит на удивление нервно. Чужое тяжёлое дыхание оказывается настолько горячим, что Донмин чувствует, как воздух между их с младшим лицами стремительно становится всё жарче.       И будто бы это касание впервые не приносит такой же боли, как все прошлые. Хан бросает перила, хватаясь за чужие ладони, и только и может, что пытаться оторвать их от себя, пока чувствует, что больше не может сдерживаться.       Когда последний бутон оказывается на асфальте под их с Кимом коленями, Донмина будто вырубает. Он чувствует, как горячие капли торопливо катятся по щекам, но делает вдох, и, о чудо, у него получается.       Может ли быть такое, что Донхëн всё это время был не только причиной, но и лекарством?       Сидящий прямо напротив младший дышит так же тяжело. Руки Хана слабеют, но Ким продолжает держать его крепко, и старший не понимает, почему он всё ещё рядом. Разве то, что только что произошло, не должно было поставить в их отношениях окончательную точку?       Дрожь отступает слишком медленно. Минуты две они просто молчат, пытаясь прийти в себя, и на каждый хотя бы немного неровный вдох старшего Донхëн реагирует крепкой хваткой на чужих щеках и собственным хриплым вдохом.       Ким будто учит его заново дышать, не обращая внимания на бутоны ромашек, валяющихся вокруг них. Изредка поглядывает на старшего, постепенно возвращающегося в норму, а потом снова прикрывает глаза, в абсолютной тишине прислушиваясь к чужому дыханию.       И это уже чересчур, по меркам старого Донмина, но новый слишком долго осознаëт, что может провести в этом положении не то, чтобы несколько минут, а даже несколько длинных часов.       Если бы только можно было приклеить себя к Донхëну суперклеем и никогда больше не отпускать, жизнь Донмина стала бы в разы лучше. И если бы можно было избежать хотя бы какого-то разговора об этом, тоже. Но Донхëн выглядит достаточно серьёзным, когда, убедившись в том, что старшему уже стало легче, тянется рукой к одному из цветков.       — На нём мои слюни, не трогай, — Донмин возмущается хрипло, стараясь хотя бы немного держать лицо. Хотя стоит ли уже?       Ким же не обращает на чужие слова внимания, перекладывая бутон из пальцев на свою ладонь, и смотрит совсем не удивлëнно. В его взгляде столько горечи и непонимания, что Донмин и сам теряется в словах, когда младший спрашивает совсем тихо:       — Как давно?       Слова по-прежнему даются разодранному кашлем горлу с трудом.       — Месяца три, — Хан не пытается вспомнить точной даты, но прекрасно замечает, как чужие пальцы вздрагивают, стоит Донхëну услышать, сколько старшему приходилось терпеть эту цветочную лихорадку.       Он и сам не замечал, раньше, сколько это уже длится. Ким просто не был его, как и каждый день до этого, и Донмин не считал нужным считать.       — А всего? — уточняет младший, и Хан смущается этого вопроса, но всё равно уже не видит смысла что-либо скрывать.       — Чуть больше полугода.       Дивные полгода, разрушившие Донмина и перестроившие его под себя. Около двухсот суток, каждые из которых были по-своему губительными для Хана, за всю жизнь так и не научившегося выражать свои чувства вслух. Привыкнувшего молчать, даже когда совсем прижмëт, и не умеющего отпускать то, что дорого, даже когда оно тебя убивает.       — Почему не говорил?       И Донмин не знает, откуда в нём берутся силы заговорить сейчас, но взгляд сам по себе падает на чужую ладонь, до сих пор удерживающую цветок.       Даже язык развязывается.       — Потому что мне казалось, что ты исчезнешь, если я рискну заговорить об этом, — начинает Хан, кривясь от саднящей боли в горле. — У тебя же магистратура впереди, диплом, престижная работа — а что могу дать тебе я? Сводить в какой-нибудь несчастный клуб, в котором тебе точно не понравится, и из-за которого ты решишь со мной не общаться? У меня ведь нет ничего своего. Экзамены написал от балды, в универ поступил по связям друга. Донхëн, я даже на работу устроился на «да наплевать, если не возьмут, пойдем в другое место». Сам ведь видел, до пловца мне самому ещё нужно пройти парочку курсов в нашей секции. Да и вообще, если бы не чертова Союн, заметившая, как я на тебя смотрю, ты бы по-прежнему ничего не знал…!       Разозлиться на девушку как следует во второй раз Донмин не успевает. Ким подаётся вперёд, не желая сейчас слушать о Союн, и впивается в губы неожиданно резко, так, что Хану даже приходится опереться на свои руки, чтобы не завалиться на спину.       Целуется Донхëн, надо сказать, вовсе не как ангел. Пока старший потерянно хлопает глазами, не успевая обрабатывать поступающую в мозг информацию, Ким уже проникает ему в рот своим языком, заставляя окончательно перестать функционировать.       И это совсем не похоже на те грубые поцелуи в клубах, к которым привык Хан. Руки младшего заботливо скользят вдоль волос на затылке, удерживая старшего на месте, но Донмин совсем не чувствует себя так, будто его пытаются поиметь.       Скорее, Ким пытается до него что-то донести. И будто бы извиняется, одаривая своим теплом взамен всех прошлых раз, когда Хану не удавалось насладиться компанией младшего в полной мере.       Донмин как раз ловит себя на мысли, что он и надеяться не мог, что нечто подобное произойдёт с ним этим вечером, когда Донхëн отстраняется, но продолжает прижиматься своим лбом ко лбу старшего, восстанавливая дыхание.       — Еще хоть слово про Союн, и тебе придётся ответить на все вопросы, которые у меня имеются, а их не мало, поверь мне, — Ким бубнит чуть обиженно, но вид его покрасневших от поцелуя губ заставляет Донмина цепляться пальцами за его талию чуть сильнее.       Надо же, оказывается, он может быть таким же одержимым, как тот придурок из клубного туалета.       — Это извинение? — предполагает Хан неуверенно, всё ещё переживая, что младший в его руках может превратиться в тыкву, как карета Золушки, стоит только часам пробить двенадцать.       — Скорее, компенсация морального ущерба, — Донхëн фыркает, стоит улыбке появиться на чужих губах, и только тогда Донмин замечает, каким же на самом деле нежным на протяжении всего их диалога оставался взгляд младшего.       Этот взгляд… был таким всегда? Или желание сбылось быстрее, чем Хан мог ожидать?       — Тогда, будешь моим парнем? — голос по-прежнему звучит тихо, когда старший всё же решается задать вопрос, волнующий его на протяжении уже нескольких месяцев.       И Донхëн в его руках ощущается на удивление правильно, когда неопределённо качает головой:       — Только, если пообещаешь, что больше не заявишься ко мне домой избитый. Терпеть не могу видеть тебя в таком состоянии.       Донмин готов пообещать, что угодно, лишь бы Ким не заставил его сейчас отвечать на какие-то там вопросы.       Впрочем, ответить на них всё равно придется. Позже.       Джэхëн точно вставит своё коронное «а я ведь говорил», когда Донмин на следующий день проговорится о том, что у него теперь есть парень.       Чтож, видимо, умирать ему пока еще рано.