Сумрак

      Зена открыла глаза в той же темноте, из которой выбралась, только вместо холода был жар живого тела, тела женщины, а вокруг — обыкновенный домашний сумрак. Сумрак, в котором раздавалось далекое блеяние овец в загонах близлежащей фермы и разносился запах луговых трав. Бесконечное греческое лето облагородило эти земли на годы вперёд, и даже зимой здесь пахло теплом. И Зена находилась здесь, в своей плоскости, в том слое реальности, где всегда существовала. Но сердце все ещё бешено стучало в груди, точно она — испуганный ребенок, больной пневмонией, убегающий от преследующих его существ. Тот сумрак, та темнота из сна, была иной. Пустой, жестокой — она и все, что населяло её, жаждало убивать. Зена чувствовала это кожей.       Сны о том месте не снились ей уже очень давно. С рождения Надежды, кажется. И от мыслей о снах и уют домашней ночи, и запах волос Габриэль, и тихое сопение малышки в колыбели, испарялись, как дым.       Ей говорили, что зло может вернуться. Оно всегда возвращалось, будь оно реальным или внутренним, будь оно липкой тенью, присосавшейся к душе наподобие паразита. Психолог говорила, с ней будет такое часто, пока не случится полная адаптация, пока мозг, душа, тело, все не примет свою новую, чуть измененную природу. Габриэль вот, говорила она, прошла это — а ведь её буквально опалило дьявольское пламя, пламя, что породило ребёнка. Не то чтобы Габриэль не снились кошмары, однако, как она сама признавалась, они были быстро проходящими, нереальными, они — что морок на глазах или почти не ощутимый синяк. Синяк же Зены пульсировал, словно его нанесли только что. И пусть это не было прикосновение Дахока. Пусть это было чем-то иным, более темным и отталкивающим.       Надежда сопела в кроватке. Хотелось подойти к ней, клюнуть в лобик и спеть её любимую болгарскую песню о принцессах-воительницах.       Зена продолжала мысленно бежать от видений, прочь, прочь, прочь, голодная, замёрзшая, сломленная, потерявшая веру. Она бежала, вся облепленная грязью, в облаках пыли, в запахе гнили, бежала по знакомым улочкам Амфиполиса, только покинутого, заброшенного. Он, этот иной Амфиполис, откуда высосали все жизнь и свет, был сродни самой Зена, из которой каплей за каплей утекала человечность. Мысли о возможности вернуться заменялись ощущением бесконечного плена, плена, с которым осталось лишь смириться. Воля заменялась смирением. Собственная идентичность — ужасом загнанного животного, безликого, уничтоженного борьбой за выживание без смысла. Прошло две недели, она надеялась, её вытащат. Она молилась богам, чего никогда не делала, даже Аресу — лишь бы услышали её крики о помощи и вытащили. Вытащили из сумрака.       Она слышала голос Габриэль, он звал её, однако Габриэль не слышала ответов Зены. Словно звук просачивался во тьму, но не просачивался в свет, возможно, потому что свет плотнее теней, возможно, потому что не тень отбрасывает тело, а тело — тень.       На пятнадцатый день ноги перестали её держать, грудь сдавило без воздуха, и она упала. И казалось, вот-вот умрет.       Габриэль потом много смотрела на неё и почти не спрашивала: знала, Зена не ответит. Вместо этого Зена ходила к психологу, которой ей приставили, и в группу поддержки, где пережившие подобный опыт люди делились своими историями. Но вряд ли они по-настоящему понимали, каково это, каков опыт каждого на деле, уникальный опыт, имеющий единственное общее свойство — проникать из прошлого в настоящее и переходить в видения наяву, совершенно реальные и парализующие тем хорошо знакомым старым мерзким страхом. Этого страха Зена не испытывала ни до, ни после. А потом Габриэль рассказала о своей беременности. А потом они бросились в путь. А потом прямо в день, когда её лоно разрывало, когда простыни насквозь намокали от крови, когда она молила Зену что-то с этим сделать, ужас ушел, ушли и эпизоды, и сны, и на некоторое время Зена стала собой. Той собой, что могла без страха взглянуть в лицо любой опасности, ведь ей было за что бороться. В день рождения Надежды она убила много людей, не позволив никому даже прикоснуться к малышке и её матери. Даже зло, прилипшее к душе, отступило.       И вот снова.       Порой ей казалось, она не здесь и не там. Она будто между двумя состояниями, она — упавшая в реку меж двух берегов лодчонка, и течение уносит её в туман. Она как бы бодрствует, но спит, а засыпая, чувствует сомкнувшуюся вокруг реальность, словно та намеревалась выдернуть Зену из снов. Габриэль говорила, обещала: все пройдет, однажды и твои раны затянутся, и я буду рядом в этот момент. Она целовала её в обе щеки, в виски и в темя, и на короткое время страх отступал. Вместо него появлялось ожидание чуда, почти новогоднего. Я справлюсь. Я выберусь, повторяла Зена про себя. И казалось, чудо наступило, пришло вместе с новой жизнью, которую двум бегущим от прошлого женщинам предстояло взрастить. Теперь Зена снова лежала в сумраке и думала о сумраке ином, каком-то неправильном, перевернутом: вроде черной ровной поверхности под шахматной доской.       — Габи, — позвала она, зная, что Габриэль спит и не слышит её. — Мне страшно. Мне очень страшно…       Это было задолго до Туманов, задолго до нехорошей квартиры, и Зена, в те времена не столь хладнокровная, готовая к любой битве, являла собой не более чем обыкновенную — в рамках галактического равновесия, всего бескрайнего космоса, — воительницу. Она могла постоять за себя, но не могла быть готова к тому, что ей пришлось пережить и что предстояло. И сейчас, лежа во мраке, крепко обнимая мирно спящую Габриэль, что стала ей практически женой, Зена переносилась в ранящие воспоминания об ужасе.       Она надеялась, Габриэль или Надежде, когда та подрастет, никогда не придется узнавать те ощущения на собственной шкуре: они никогда не выпадут из привычного в неизвестное и мрачное, словно угодившая в кроличью нору героиня сказки. Только сказка Зены была с плохим концом, а кроличья нора была склизкой, холодной, вся в тугих узлах живых змееподобных корней, и еще она рычала, рычала, как утроба голодного животного.       Прежде чем вернуться ко сну, она выбралась из кровати и, освещая небе путь масляной лампой, подошла к люльке. Светловолосый младенец не просыпался, и это, решила Зена, сгорбившись над Надеждой, самое главное. Она хотела бы накинуть на неё второе одеяло, думая, будто та замерзает, но каждый раз вспоминала Габриэль, начитавшейся книжек об уходе за детьми, и вздрагивала при мысли что ребёнок может сильно вспотеть и это также плохо скажется на его здоровье. Поэтому она ничего не сделала. Вернулась к Габриэль, зарылась в их общее одеяло, огромное и теплое.       И заснула. Погрузилась в знакомую гладкую черноту, где появлялись сны и материализовались мысли.       Заснула, чтобы вновь оказаться на перевернутой шахматной доске. Она открыла глаза в той же спальне, но в другой — без Габриэль, без Надежды, без пути назад. В синем сумраке, где пахло плесенью и разложением. Где пряталась её смерть.