Barbie 1989

Тоджи терпеть не мог такие города-муравейники, как Токио. Может, дело было в том, что он вырос в глуши, в которой испокон веков плодились Зенины, а может, ему просто было неуютно в каменных джунглях, где, открыв окно, натыкался на другое, но факт оставался фактом — по своей воле он бы в Токио никогда не жил. Но, увы, в современных реалиях, в которых большие деньги крутились лишь в больших городах, его воля мало что значила даже для него самого. Между выживанием в деревне и сытой жизнью в городе он уже как десять лет выбирал второе, и, в принципе, жаловаться ему было не на что. Кроме одного. — Да где этот ебаный сортир? В огромном стеклянном бизнес-центре, уходящем в небо на семьдесят этажей, люди сходились и рассыпались, как птицы при мурмации, и среди них не было ни одного долбоклюва, который бы не отшатнулся от Тоджи, когда он подходил к ним со своим вполне безобидным вопросом. Нет, конечно, он знал, что выглядел не ахти в этой стеклянно-бетонной коробке, где все были в белых отглаженных рубашках и подозрительно идеально севших на них костюмах, но неужто его серая байка и спортивки были настолько ужасающими, что уже три девушки едва не расплакались, стоило взгляду Тоджи упасть на них, а два мужика-четырёхглазика напряглись так, словно он собрался разбить их очки? Может, конечно, дело было далеко не в одежде, а в его недовольной морде, но, собственно, его морда потому и была недовольной, потому что ему не отвечали на его блядский вопрос! Как на зло, вокруг не обнаружилось уборщиков, которые знали бы каждую дыру, а спину сверлили только подозрительные взгляды охранников, мимо которых Тоджи сумел прошмыгнуть без пропуска и к которым потому и не мог подойти. Жизнь очевидно была бы легче, если бы хоть где-то висели таблички с указателями, но 21 век требовал эстетического минимализма, а мочевой пузырь — уже наконец облегчиться, и Тоджи, выдохнув сквозь зубы, наконец направился к единственному знакомому месту в этой коробке — коробке поменьше, называемой лифтом. В конце концов, он припёрся по звонку Барби, а в его кабинете точно есть сортир — Тоджи трахал там владельца компании Годжо несколько раз по его же капризам, хотя в двадцати метрах от туалета был вполне удобный диван, но Сатору, человек специфических вкусов, предпочитал выгибаться над унитазом, чем беречь свою спину. Перед лифтом столпилась небольшая очередь, но вся разошлась, стоило Тоджи подойти — хоть какая-то польза от его бандитской рожи. Пока лифт поднимался на 69-й этаж (Сатору специально выбрал именно этот, сто процентов), Тоджи развлекал себя мыслью о том, с какого бы ракурса сделали с ним фото, если бы он сейчас нассал в угол лифта прямо за спинами «воротничков». Не то чтобы он всерьёз собирался это проворачивать — всё-таки не настолько давило на него выпитое вчера вечером пивко, да и Сатору, следящий за своей идеально пластиковой репутацией, явно не обрадуется, если увидит его рожу в сводке новостей. Но мысль была забавной и неплохо отвлекла от покалывания в паху. На этаже, как и всякое будничное утро, кипела работа, как в старом-добром «Офисе» — с психами, храпом с дальних углов и разлитым кофе на недавно вымытом уборщицей полу. Засунув руки в карманы спортивок и обойдя кофейную лужу на своём пути, Тоджи хозяйской походкой прошёлся по лабиринту из столов работников, погрязших в своих отчётах и не замечающих того, кого обычно не заметить было невозможно, и, многозначительно ухмыльнувшись закатившей глаза секретарше по имени Сёко, без стука вошёл в кабинет начальника. За огромным столом, на котором Тоджи видел Годжо чаще, чем за ним, никого не было, но Барби либо сильно в себя поверил, либо ни на что всерьёз и не надеялся, когда попытался застать его врасплох, выскочив сбоку. Наверное, в его глазах он выглядел как снежный барс, добравшийся до добычи, но в глазах Тоджи, максимум, на кого тот реально походил, — это уличная кошка. Причём течная, если судить по упирающемуся в бедро стояку. — Остынь, Барби, — хмыкнул Тоджи, отцепив от себя белоснежные ручонки, лихо поползшие по его торсу и плечам. — Мне отлить надо. — А мне — отсосать тебе, — томно выдохнул Сатору, и в любой другой момент Тоджи бы безропотно поддался и этому тону, и пляшущим чертям в необыкновенно голубых глазах, смотрящих на него немного сверху, но сейчас прижавшееся к нему сильное и стройное тело возбуждало меньше, чем давило на полный живот. — Я серьёзно, детка, — без привычной игривости, прописанной в их контракте, произнёс он и сделал небольшой шаг назад, к двери, которая защёлкнулась сразу же, как он вошёл. — Меня ещё в такси сдавило, а внизу в этой вашей богадельне я толчка не нашёл, так что будь добр — сдвинься в сторону и дай мне поссать, если не хочешь звать уборщицу и проветривать. Не то чтобы он ожидал моментального послушания — в конце концов, Годжо Сатору, откопавший его из кучи положенных им тел и предложивший Тоджи вместо убийств трахать его за очень хорошие деньги со взносами в пенсионный фонд, с самого начала чётко описал их ролевое поведение. Он — непослушный малыш, Тоджи — папочка, который сладко наказывает малыша за проявленное непослушание. И может, это не проходило на концепцию обычного дэдди-кинка, о которой Тоджи читал в интернете, чтобы понять, во что он ввязался, но его более, чем всё устраивало. Ему было неважно, что Сатору мог вызвать его в любое время суток, вот как сегодня, в девять утра понедельника, и тем более его совершенно не заботили причины, по которым статный и дохуя богатый мужчина, который, по мнению общества, и был ярким примером папочки, трахающим своих малышек до обмороков, предпочитал сам вставать на колени и обслуживать толстый член своими дырками. По скромному мнению Тоджи, только полные пиздуны были без тараканов в башке, поэтому ему было абсолютно фиолетово на закидоны своего нанимателя. Он одинаково плевал и на то, что биг-босс Сатору релаксировал под девчачьи 3D мультфильмы с одинаковыми еблищами во всех частях, и уж тем более на то, что Барби получал удовольствие, когда позволял ебать себя кому-то вроде Тоджи, производящего впечатление человека, который обо всём позаботится и который держит всё под контролем. Хотя единственный контроль, который на самом деле был ему сейчас подвластен, — это контроль мочевого пузыря. Но и он истончался с каждым мгновением, с которым Сатору смотрел на него в упор и не позволял пройти к вожделенному толчку. — Я на взводе с семи утра, — убрав свой капризный тон и похолодев созданным на небесах лицом, жёстко проговорил Сатору и снова сократил расстояние между ними. Не разрывая контакта глазами, он положил ухоженную ладонь на чужой пах и сжал вялый, но сейчас очень чувствительный член через ткань спортивок. — У меня сделка с американцами в одиннадцать, и если я не получу свои заслуженные два оргазма перед ней, то разнесу всё к чёрту. А мы ведь этого не хотим, да, папочка? — мурлыкнул он уже в губы, и Тоджи, выдохнув в них, подумал, что, конечно же, не хотим. Чем лучше он трахал Барби, тем усерднее тот работал, а у хорошей работы — хорошие деньги, а значит — хорошие деньги и у Тоджи. А Тоджи очень, очень любил деньги. Ради них он мог забить даже на тянущий низ живота, переполненный мочой, ведь это было таким пустяком по сравнению с лежанием в подворотне с пробитым боком и гаданием, сможет ли он взять следующий заказ через три дня или всё-таки подохнет рядом с перевёрнутым мусорным баком и вывалившимся из него журналом о глянцево-кукольной жизни. Сейчас эту самую кукольную жизнь ему обеспечивал капризный ангел с пухлой задницей и умением возбуждать по щелчку пальцев, и ради этого Тоджи мог потерпеть нужду. Хотя, внезапно осознал он уже развалившись на диване со спущенными спортивками и старательно насаживающимся на его член ртом, зачем ему было сдерживаться? Сегодня Сатору повёл себя очень нетерпеливо, расстроил его, капризничал. Сможет ли это всё оправдать Тоджи, если он сейчас помочится прямо в глотку Барби? Или это будет превышением полномочий? Чувствуя, как от этой мысли обхаживаемый жаром чужого рта член заинтересованно дёрнулся, Тоджи выпрямил откинутую на спинку дивана голову и посмотрел вниз, туда, где одетый в рубашку и приталенную жилетку Сатору тонкими пальцами мял его грязные яйца и насасывал со вчера немытый член. Это тоже было одним из условий контракта — приходить к Годжо не помывшимся, со слегка вспревшей кожей, которую Сатору вылизывал, довольно урча и вдыхая в себя запах тяжёлого мускуса. Грязному рту — грязный хуй, но оценит ли Сатору, если вместо спермы по пищеводу польётся чужая моча? Раньше они до подобного не доходили, потому что Тоджи всегда себя отлично контролировал и обычно перед еблёй ходил в туалет, а сам Сатору не просил на себя нассать (наверное, не считал себя настолько провинившимся), но что, если рискнуть? — Мпхп, — промычал Сатору вокруг толстой длины, блястящей от собственной слюны, и Тоджи протяжно выдохнул, едва сдержавшись, чтобы не спустить вчерашнее пиво прямо сейчас. Гадёныш умел работать глоткой, и это отнюдь не хорошо влияло сейчас на его член, особенно после мысли наконец отлить. Поэтому, оттянув раскрасневшегося от стараний Барби от своего паха, Тоджи посмотрел тому в поплывшие похотью глаза и грудным бархатом приказал: — Полезай на диван и оттопыривай задницу. Пока Сатору рьяно выпутывался из своих брюк, по мнению Тоджи — слишком маленьких и слишком облегающих аппетитные ягодицы, сам Тоджи пришёл к выводу, что нет. Без договорённости заставлять Барби пить его мочу — это как выдать себе красную карту и подтолкнуть себя обратно к мусорному баку. Сатору хоть и извращенец, но Тоджи не знал всё, что кружилось в его красивой головушке, и рисковать тёплым местом не собирался. Вместо этого он собирался погреть свой член в тёплой заднице и уж там… — Я подготовился, — нетерпеливо выдохнул Сатору, становясь коленями на диван, и, оперевшись о спинку руками и грудью, пошире расставил ноги. Тоджи одобрительно хмыкнул, поддев край анальной пробки, выглядывающей из розовой дырочки, которая моментально сжалась вокруг пустоты, когда пробка с тихим влажным звуком вышла из тела. Взамен игрушки Тоджи пропихнул в жадную дырку сразу три своих пальца, обильно политых выуженной из байки смазкой, и, ощупав горячие стенки под шумное дыхание Сатору, пытающегося сильнее насадиться на мозолистые фаланги, быстро заменил их своим каменным членом. Внутри Барби было как и всегда — до крышесносного узко и хорошо. Скольких бы Тоджи не трахал до этого, не мог вспомнить, чтобы хотя бы одна пизда или задница затягивали его в себя так же жадно, как кишка Сатору, скулящего от приятной наполненности. — Так хорошо, папочка… — забормотал он, прижимаясь спиной к груди Тоджи и мажа губами по его скуле. — Я так люблю твой член… На самом деле, любил он любой член, соответствующий его стандартам, но Тоджи не стал напоминать об этом вслух и, прижавшись слегка взмокшей шеей к залитым лаком белым волосам Сатору, откинувшего голову на широкое плечо, ответно выдохнул: — А я очень люблю твою попку, малыш. И это даже не было ложью: он действительно любил долбиться в эту задницу. А сейчас, когда тугое нутро сжимало его в любой момент готовый обмочиться член, он обожал её ещё больше. — Ммм, — промычал Сатору, довольный его ответом, и начал слегка двигать тазом, притираясь большими и мягкими ягодицами к чужому паху. — Тогда папочка попробует ещё раз сделать его детку беременной? Жаркий хмык осел на виске Сатору. Тоджи никак не мог понять чужой страсти к разговорам об обрюхачивании во время секса, но этот странный кинк позволял ему трахаться без презиков и начинять дырку Барби новыми порциями спермы, так что грех было жаловаться. Во-первых, за получаемые им за это бабки он вообще должен был носить ошейник и отлизывать Годжо под столом, пока тот отыгрывал большого босса перед своими подчинёнными, а во-вторых… Во-вторых, это давало ему исполнить задуманное. — Конечно, котёнок, — ласковым шёпотом пообещал он, обхватив тонкую талию огромными ладонями и отведя бёдра назад, чтобы затем с громким шлепком двинуться обратно и глубже загнать себя во вздрогнувшее тело. — Я буду кончать в тебя до тех пор, пока твой животик не округлится, а из сисек не польётся молоко. И даже тогда, — выдохнул он, проходясь широким языком от дёргающегося кадыка до покрасневшего уха, — я не забуду твою голодную дырочку и буду с наслаждением поедать её каждый день, садя тебя на своё лицо и облизывая твой маленький член. Член у Сатору был далеко не маленьким, но Барби желал ощущать себя меньше, чем был, и с восторгом сжимался каждый раз, когда Тоджи словесно указывал на его несуществующую миниатюрностью. Вот и сейчас стенки кишечника сократились, сжимаясь вокруг таранящей его длины, от чего у Тоджи на мгновение перехватило дыхание, а живот — напрягся в попытке удержать наполнявшую его жидкость. Рано, ещё рано. Он должен видеть это кукольное личико, когда сделает то, что запланировал. Для этого он ещё пару раз толкнулся в приятный жар, а затем, выйдя из постанывающего Сатору, усадил того голой задницей на край дивана и, подхватив его под колени и задрав стройные гладкие ноги, снова вошёл на всю немаленькую длину. — Папочка!.. — вскрикнул Сатору, широко распахивая влажно блестевшие глаза и вскидывая руки так, чтобы ухватиться ими за спинку дивана, в которую упирался его затылок и лопатки. Он оказался полусогнут и крепко удерживаем сильной хваткой под коленями, и судя по тому, как исказилось наслаждением его лицо, такая позиция его больше, чем устраивала. — Нравится? — всё же уточнил Тоджи с усмешкой, пока что придерживаясь неторопливых движений. — Д-да… — судорожно отозвался Сатору, выгибая поясницу и пытаясь подмахивать бёдрами. — Так… ах!.. Глубоко во мне… Ещё, папочка, — заскулил он, жмурясь и сжимая в себе чужой ствол. — Еби меня ещё сильнее!.. Да! — вскрикнул он, получив резкий толчок. — Да! Вот так!.. Медленный темп перешёл в быстрый и жёсткий. Диван слегка поскрипывал под натиском толчков, а по кабинету вперемешку с возбуждёнными стонами и тяжёлым дыханием разносились влажные шлепки кожи об кожу. Дырка Барби тоже издавала влажные звуки при каждой фрикции, но Тоджи, пребывающий на острой грани наслаждения и справления нужды, знал, что ещё немного — и она будет куда влажнее. — Очень хорошо принимаешь меня, детка, — выдохнул он, когда терпеть больше не осталось сил и ещё одно движение бёдер отделяло его от долгожданного облегчения, — но ты сегодня повёл себя очень некрасиво, не дав мне сходить в туалет. За это мне нужно тебя наказать. И не дав поплывшему взгляду сфокусироваться на нём, он вогнал себя так глубоко в жадную дырку, как только мог, и разом расслабил все мышцы. От затылка вниз стекла волна мурашек, а из горла вырвался вздох чистого облегчения, перекрывшийся громким вскриком Сатору, не сразу понявшим, что горячей жидкостью, полившейся на растревоженные стенки его кишечника, была не вожделенная сперма, а обжигающая моча. — Ты… ты… — потеряв дар речи, не мог справиться с потрясением Сатору, поражённо вглядываясь в спокойное и наконец расслабленное лицо Тоджи, который, даже если бы захотел, уже не смог бы остановить мочеиспускание. Опустошать мочевой пузырь, пока член оставался твёрд и в тиске чужого тела, оказалось настолько приятно, что он не прекратил небольших толчков, от которых золотая и характерно пахнущая жидкость полилась через края растянутого колечка мышц, стекая по расселине вниз и впитываясь в обивку дивана. — А не надо было лезть на меня, пока я не поссал, — нравоучительно произнёс Тоджи, прицельно долбясь по простате Барби и вынуждая того стонать сквозь сжатые зубы. Не зря он повернул его к себе лицом: выражение, которое сейчас было у Сатору — было самым лучшим, что Тоджи когда-то либо видел у него. Сведённые к переносице светлые брови, застывшие то ли в недовольстве, то ли в наслаждении, покрасневшие уголки глаз, прикушенная нижняя губа и залитые густым румянцем щёки — всё это было настолько прекрасно, что Тоджи, почувствовав наконец, что его мочевой пузырь окончательно опустел, как смог нагнулся к чужому лицу и, не переставая толкаться во влажную, истекающую мочой дырочку, спросил: — Нравится, что я сделал из тебя свой туалет? А, детка? Ресницы Сатору задрожали, когда он, сжав в себе пульсирующую плоть, обвил руками шею Тоджи и едва слышно просипел: — Да… — а потом застонал во весь голос, потому что Тоджи, очевидно недооценивший ебанутость этой богатой куколки, ощутил себя пубертатным молокососом, потерявшим голову от похоти и стремящимся вытрахать всю душу из своего партнёра. Душу, конечно, вытрахать не получилось, так как вряд ли она вообще имелась у такого, как Годжо Сатору, но вытрахать у него оргазм от единого прикосновения к мокрому члену, игнорируемому до самого конца, у Тоджи получилось отлично. И уже выйдя из туалета с пачкой влажных салфеток в одной руке и охапкой сухих — в другой, он с интересом посмотрел на грустного миллионера, сидящего на краю дивана и кидающего недовольные взгляды то на мокрые пятна на обивке, то на подошедшего мужчину. — Не смотри на меня так, Барби, ты сам виноват, — фыркнул Тоджи, присев перед Годжо на колени и принявшись вытирать влажными салфетками внутреннюю сторону чужих бёдер. — Если бы дал мне сразу отлить или хотя бы обоссаться на пороге, то ограничился бы только уборщицей, а теперь будешь вызывать клининг. Сатору зачесал тёмную чёлку с его лба и высокомерно вздёрнул бровь. — Клининг? Не смеши. Если что-то испортилось, я от этого сразу избавляюсь. Тоджи не смог сдержать широкой, перекошенной на сторону старого шрама ухмылки. Барби мог липнуть к нему, тереться, как сучка в течку, и наслаждаться тем, что им пользовались, как унитазом, но всё это было лишь до тех пор, пока ему этого хотелось. До тех пор, пока Тоджи выполнял свою функцию и был пригоден. И сам Тоджи, ласково целующий бледную коленку, никогда ни перед кем не преклоняющуюся, пообещал себе, что сделает всё, лишь бы отсрочить момент, когда от него захотят избавиться так же, как от дивана, на котором он доводит Сатору до второго оргазма и мимоходом думает, что надо было всё-таки нассать тому в рот. В конце концов, у Барби нет особых чувств и обид. Ведь в пластиковой жизни — пластиковое всё.