Ты правда.. Мой человек?

Бомгю всегда говорил, что дождь — это фигня. Мокро, холодно, неприятно. Но именно в дождь он впервые увидел, что Ёнджун тоже умеет ломаться. Это было в старших классах, когда их маленький мир детства уже начал трещать. Бомгю всё ещё тащил за собой ту наивную привязанность, что началась с первого класса — когда он, маленький идиот, врезался в Ёнджуна и думал, что тот убьёт его за разлитый сок. Но вместо этого Чхве рассмеялся. С того дня Бомгю смеялся только с ним. И вот сейчас — дождь, вечер, серые тучи. А Ёнджун стоит у школьного выхода, прижимая телефон к уху, и бледнеет с каждой секундой. — Понял… хорошо. Да, в больнице… я приеду, — его голос дрожал так же, как руки. Бомгю видел это впервые. Его хён — тот же, что был уверенным, блестящим, любимцем школы — сломался на глазах. Как будто кто-то выдернул из него стержень. Когда звонок закончился, Бомгю тихо подошёл. — Хён?.. Ёнджун даже не поднял глаз. Только выдохнул: — Отец… авария… врачи не знают… И всё. Никаких слёз. Только пустота. Бомгю хотел обнять его — до боли, до невозможности — но лишь осторожно взял за плечи. — Я с тобой, — прошептал он. — Поехали. Ночь. Больница пахла хлоркой и чем-то тяжёлым. Ёнджун сидел на пластиковом стуле, застыв как камень. Бомгю стоял рядом. Он не знал, что сказать. Он никогда не умел быть правильным, умным, хладнокровным… но умел быть рядом. И это было единственное, что Ёнджун позволял. — Бом… ты можешь идти, — глухо сказал хён через час. — Я не хочу, чтобы ты видел всё это. — Да пошёл ты, — мягко сказал младший. — Я здесь. Ёнджун впервые поднял на него глаза. Покрасневшие, уставшие… потерянные. — Почему? — выдохнул он. — Зачем ты вообще… держишься за меня? Бомгю ухмыльнулся, хотя в груди всё сжималось. — А кто ещё будет? Ты же вечно всё сам… крутой, сильный, идеальный… — Я не идеальный, — резко перебил Ёнджун. Бомгю мог бы сказать «знаю». Мог бы сказать «и всё равно люблю». Но сжал кулаки. — Знаешь, что я заметил? — тихо сказал он. — Каждый раз, когда тебе плохо… ты исчезаешь. А потом возвращаешься, будто ничего не было. Ёнджун сжал губы. — Я не хочу нагружать тебя. — Я не груз, — сказал Бомгю почти шёпотом. — Я не чужой тебе. И тогда произошло то, чего Бомгю точно не ожидал. Ёнджун наклонился вперёд… уткнулся лбом ему в плечо. Без слов. Без объяснений. Просто позволил себе быть слабым. Бомгю аккуратно обнял его. И почувствовал: хён дрожит. — Ты… ты правда здесь… — прошептал Ёнджун едва слышно. — Не уходи, Бом… — Не уйду, — ответил он. Он сжал его чуть крепче, будто мог защитить от всего мира. Хотя сам знал — не сможет. Но очень хотел. Утром отец Ёнджуна пришёл в себя. Врачи сказали: жить будет. Тяжело, но будет. На улицу они вышли под рассветное солнце. Воздух был свежим. Бомгю улыбнулся Ёнджуну — искренне, по-детски. — Видишь? Всё обойдётся. Ёнджун посмотрел на него так, будто впервые видел. — Спасибо, — сказал он. — Если бы не ты… Бомгю махнул рукой. — Хён. Я же сказал — я рядом. Ты мой человек. Ёнджун замер. Будто эти слова задели что-то слишком глубокое. — Бом… — начал он. Но Бомгю уже отвернулся, чтобы тот не видел, как горят щёки. — Пошли домой. Ты голодный, как черт. И только позже, уже вечером, Ёнджун написал ему сообщение. «Ты правда… мой человек?» «Да.» «Тогда я тоже твой.» Бомгю перечитал эти слова двадцать раз. Улыбался как идиот. Плакал как идиот тоже. Но впервые за долгое время — это были хорошие слёзы.