Спокойно, мне похуй

Болельщики в Пекине встретили спортсменов тепло: в аэропорту было много баннеров в их честь, все просили сфотографироваться, оставить автограф. Аня к этому уже давно привыкла, поэтому одаривала китайцев своей фирменной улыбкой, фотографируясь и беря подарки по возможности.  На шоу людей из России позвали немало, особенно одиночниц: Аня уже представляла, как пошопится в Китае с Загитовой.  То, что из мужской одиночки позвали только двоих парней, её даже радовало. Ей импонировала вся мужская одиночка – каждый по-своему. С Марком Кондратюком можно было вместе поугарать над чем-нибудь, буквально проводя время как подростки. С Женей Семененко можно было вспомнить старые времена и тоже вместе посмеяться над щербаненками. С Морисом так вообще она была готова обойти пол Москвы, снимая забавные влоги. Но как человек закрытый и вечно носящий маску самой невинности, Щербакова предпочитала особый тип людей рядом – тех, кто не требовал от неё посторонней эмоциональной подпитки. Тех, кто не копался в её прошлом и не выжимал из неё фрагменты личной жизни. Поэтому со всеми, кроме разве что Загитовой и Трусовой, она держала расстояние. Да, можно весело провести время, например, с Марком, но это до тех пор, пока он не начнёт лезть куда не надо.  Поэтому, узнав, что её поставили в пару с Петром Гуменником, она едва ли не прыгала от счастья. Не особо хотелось выступать с каким-нибудь китайцем, на репетициях будет трудно понимать друг друга, да и с незнакомым человеком не особо комфортно. Если бы поставили с Марком, Аня бы не выдержала его необъемной энергии. Поэтому, по её мнению, Петя был идеальным вариантом: она с ним до этого постоянно пересекалась в закулисье на шоу и соревнованиях, где она была в качестве интервьюера и иногда общалась с ним, он производил хорошее впечатление на неё. Не лез с неуместными вопросами, всегда был обходителен, предложит чай, придержит дверь. С ним единственным она себе могла даже позволить легкий флирт.  Пётр был таким же закрытым человеком, с лицом, которое чаще всего напоминало осколок льда – ровное, не читаемое. Он не кричал о своих мыслях и не пытался вписать её в разговоры о вечеринках или о выходных, не допытывался, что у неё за жизнь вне льда. В этом, удивительно, было облегчение. Ей проще дышалось рядом с ним: не потому, что он был холоден, скорее потому, что холод этот имел границы. Улыбка Петра приходила не часто, но была настоящей; слова всегда спокойные и абстрактные. Он был умным и мудрым не по годам. Мог завести такую тему, о которой Аня, наверное, вслух говорила впервые. С ним было интересно обсудить, что осьминоги чувствуют вкус присосками на щупальцах, что выдры держатся за лапки друг друга во сне, чтобы их не унесло течением, что один из Римских императоров назначил сенатором своего коня. Такие абстрактные темы ей казались отдушиной по сравнению с Марковскими: "ну что, есть кто-то на примете?", "а какой типаж парней у тебя?", "раз уж на то пошло, какая любимая поза в сексе?". И было видно, что Кондратюк задает такие вопросы не из романтических побуждений, он сам по себе такой, любит обсудить яркие темы. И такие темы она не любила обсуждать не потому что была занудной девственницей, желающей к 30 стать волшебницей и вообще все эти темы вызывали в ней рвотный рефлекс, стыд и вообще как можно такие грешные темы обсуждать! Нет, в близком кругу она могла быть открытой и обсуждать темы и похлеще, но на публике ей было легче строить саму невинность, чтобы с такими вопросами к ней не приставали.  Гуменник вообще не такой, как многие одиночники. Он не тянул из неё личного, наоборот, давал пространство, и это пространство было ей нужно, чтобы чувствовать себя комфортно. Алина даже подкалывала её, мол, влюбилась в него. Щербакова от неё отмахивалась, ну какая влюблённость, какие отношения. Её график никто выдержать не сможет, как и, наверняка, его, с бесконечными тренировками. Да Аня сама свой график еле вывозит. И это ещё не говоря о разных местоположениях. Но Аня действительно отмечала: приятный он, красивый. Только вот её мысли о спокойных репетициях столкнулись с жестокой реальностью: Несмотря на то, что Аню небольшая закрытость Пети в жизни полностью устраивала, на льду всё шло совсем не так, как она ожидала. Она надеялась, что Петя и там будет таким же – чуть отстранённым, но всё же внимательным, обходительным, время от времени бросающим какую-нибудь идиотскую шутку про Пери утконоса.  Во время репетиций парных элементов он будто замораживался изнутри: становился ещё более отстранённым, чем в жизни, закрывал за собой невидимую дверь, оставляя Анну по ту сторону. Он точно выполнял поддержки, точно рассчитывал траектории, точно ловил её, но никак не смотрел, не реагировал, будто она была просто частью задачи, которую нужно решить. У Ани всё чаще появлялось странное, неприятное чувство – Гуменнику абсолютно всё равно, удержит он её или нет. Не то чтобы он делал что-то откровенно неправильное: его руки всегда оказывались там, где должны, движения были точными, выверенными, почти механическими. Но именно эта безукоризненная точность и пугала. Не было ни взгляда, ни секунды живой реакции, ни намёка на то, что он учитывает её страхи или состояние. Казалось, будто он держит не живого человека, а манекен, который невозможно уронить. Когда они заходили в поддержку, у Ани по спине каждый раз проходил ледяной ток. Она будто оставалась одна внутри сложного элемента, одна с высотой, одна с риском, одна с секундой, где всё может пойти не так. Её пугала не возможность ошибки, а его равнодушие, или то, что она принимала за равнодушие. В глазах Пети не отражалось ни "готова?", ни "держу", ни "спокойно, я поймаю". Каждый раз, когда она поднималась на его руки, внутри появлялся крошечный узелок тревоги: — «А если я оступлюсь? Если сорвусь? Он же даже не моргнёт…» От этого их совместные элементы становились мукой. Где-то между поворотом и взлётом Аня теряла уверенность – не в себе, а в нём. Она знала, что Петя сильный и ответственный. Только вот его спокойствие откровенно пугает. Самое странное было то, что в жизни он казался другим – мягким, человечным, иногда даже забавно неловким. Он мог выдать глупость про какающих улиток, и она вспоминала эту фразу с тёплой улыбкой. Но стоило выйти на лёд, и этот человек исчезал. Элемент срывался уже третий раз за вечер, и на этот раз существеннее обычного. Аня раскрылась чуть раньше нужного, боясь высоты, а внизу почти сразу же увидела, как лицо Пети снова стало каменным, будто он заранее знал, что она ошибётся. — Ты мог хотя бы сказать что-нибудь, — выдохнула Аня, даже не глядя на него. — Предупредить, подхватить, я не знаю… хоть что-то. Петя медленно провёл рукой по волосам: — Я держал траекторию, ты раскрылась рано. Тут нечего обсуждать. Эти слова ударили сильнее, чем сам срыв элемента. — Спасибо, что объяснил мне, где я ошиблась, сама бы я этого не поняла, — голос Ани стал резким, — Я знаю, что раскрылась рано. Ты думаешь, я этого не чувствую? Петя опустил глаза, будто хотел уйти в свой привычный кокон. Но Аня не позволила. — Ты хотя бы посмотри на меня, когда я приземляюсь, понимаешь? Ты не один катаешься, это парный элемент, парный. Она сделала шаг ближе, и лёд хрустнул под лезвием. — Хватит делать такое лицо, будто тебе всё равно, если со мной что-то случится. Я понимаю, мы оба одиночники, но просто на неделю постарайся сделать вид, что тебе этот чертов номер важен!  Петя задержал дыхание. Он не ожидал, что это сможет её так взбесить. А Аня не ожидала, что её маска мисс интеллигентности начнет из-за него трескаться.  — Аня, если бы мне было всё равно, ты бы упала. Не буду скрывать, что все эти командные штучки не сильно интересны, но бросать тебя на лёд я тоже не планирую.  Аня истерически усмехнулась: — Просто лицо сделай попроще, я не прошу устраивать тут группу поддержки, и тем более не прошу театра. Не прошу поддерживать меня речами перед каждым поворотом. Просто попробуй не ловить меня с настолько каменным лицом.  Петя глубоко вдохнул, как перед прыжком ультра-си. — Хорошо, — сказал он мягче. — Я буду говорить, буду смотреть, буду рядом, ясно? **** Несмотря на весь разговор, на все его обещания "говорить" и "проявлять энтузиазм", ровным счётом ничего не изменилось. На следующий день Петя вышел на лёд таким же отстранённым, как и всегда. Он держал её точно, работал чисто, выполнял каждый элемент безупречно… Но как робот, у которого в программе отсутствует пункт "эмоции". Аня чувствовала, как внутри начинает подрастать раздражение, сначала едва уловимое, потом уже грозившее перейти на него.  Во время первой поддержки она выдохнула чуть громче обычного, в надежде, что он хотя бы мельком посмотрит на неё другими глазами. Не посмотрел.  — «И откуда в нём это? У своей немецкой подружки этому нахватался?!» Вслух же она сказала: — Ну да, зачем смотреть на меня, если можно сосредоточиться на средней линии бортика. Она ведь куда интереснее, правда? Петя моргнул, словно не до конца понял, это шутка или атака. — Бортик хотя бы не раскрывается рано, — сухо ответил он. Аня чуть не подпрыгнула от смеси злости и смеха. — Отлично. Значит, в этом шоу ты можешь кататься с бортиком. Думаю, химия будет невероятная. В глазах напротив что-то сверкнуло, но сразу же погасло. Щербакова готова была поклясться, что ей не показалось.  — У бортика хотя бы меньше претензий по пустякам.  — Потрясающе, — Закатила глаза Аня, — Слушай, может, тебе вообще лучше выступать с мебелью? Она и не раскрывается, и не падает, и ничего не чувствует. Идеальная партнёрша. Петя держался спокойно, но угол губ едва заметно дёрнулся, не улыбка, скорее признак того, что её слова попали. — Ну, мебель хотя бы не обижается на моё лицо, — парировал он, всё так же бесстрастно. Аня резко остановилась, развернулась и прищурилась так, что можно было услышать, как её терпение скрипит. — Да уж. Мебели всё равно, а вот мне – нет. И это, можешь себе представить, проблема, Петя. Сделай хотя бы вид, что тебе не всё равно.  — Хорошо, я тебя понял.  Щербакова поверила на слово.  Когда они вошли в поддержку, он поднял её и вдруг Аня услышала снизу от него: — Давай, мой сыночек, давай! Чуть-чуть осталось, маленечко! — Сука, Петя! **** На следующий день всё повторялось до абсурда: та же жёсткая тишина, те же точные поддержки, то же каменное лицо Пети, которое будто специально было создано, чтобы выражать: "мне похуй, если ты упадёшь». Аня проснулась в отеле с твёрдым намерением: если он сам не проявляет эмоций – она их из него вытащит, любые эмоции. Хоть злость, хоть что-то, что докажет, что он не просто бездушный агрегат для поддержки партнёрши. Во второй связке она намеренно задержалась на повороте ровно на долю секунды, достаточно, чтобы нарушить их совместный ритм, из-за чего случилось пару мелких ошибок. Петя автоматически подхватил её, не дав элементу развалиться. Не сказал ни слова, даже бровью не повёл. Но взгляд его стал чуть острее. Аня поняла: заметил, но молчит. На следующей попытке она специально "потеряла" центр тяжести, когда она задирала ногу, а он хватал её за голень, она как бы заваливалась слегка назад, сильнее, чем надо. Петя поймал её раньше, чем она ощутила угрозу, выравнивая её тело. И снова, никакого укора, никакого "будь внимательней", никакого "что происходит? Ты в порядке?". Только тот же острый, почти колющий взгляд, которым он пытался прорезать её насквозь. Все её намеренные ошибки были слишком наглыми. Другие партнеры на неё наверняка бы выругались или подкололи. Он просто молниеносно подстроил хват, поймал её так мягко и уверенно, что она едва удержала выражение лица в нейтральном положении. Когда он опустил её на лёд, не сказал ничего. Вообще ничего. В связке, где он должен был мягко поставить её на лёд, Аня сама сделала жёсткий выход, будто оттолкнулась от его рук чуть резче, чем нужно. Так, чтобы ему пришлось компенсировать её импульс. Петя сделал это идеально. Но когда она выпрямилась, его взгляд был уже не просто острым – он стал темнее, а губы сжались.  Он открыл рот, будто хотел что-то сказать… но сдержался, на что Аня зло ухмыльнулась. — Что-то не так, Петя?  — Внимательнее.  ****  Но Аня на этом не остановилась. Она прибегнула к другой тактике: если злиться, ну или показывать открыто раздражение, он не может, значит, надо попробовать его смутить.  Во время коррекции их позиции она подошла ближе обычного, почти вплотную, и вместо обычного касания за плечи позволила себе провести ладонью по внутренней стороне его руки, от локтя вниз. Движение было мягким, медленным, почти изучающим. — Тебе вот тут зажимать не надо, — сказала она тихо, а пальцы скользнули к его запястью и задержались чуть дольше, чем допустимо. Они готовились к поддержке. Обычно она кладёт руки ему на плечи, как и положено, но Аня решила сделать чуть по-другому.  Ладони легли ниже, на его грудную клетку, затем сползли почти на границу с животом. Тепло её пальцев ощущалось сквозь тренировочную, тёплую ткань. — Так лучше ловить баланс, — сказала она невинным голосом, но пальцы слегка сжались, будто проверяли не мышечный тонус, а его реакцию. Его дыхание едва заметно сорвалось, и он отступил ровно на шаг.  При заходе на дорожку шагов Аня "потеряла равновесие" – слишком театрально для настоящего падения, и ухватилась за него. Не за руку, не за плечо, а за его пояс, пальцами чуть врезавшись в ткань возле бедра. Петя резко втянул воздух, как от неожиданного удара. Он поймал её за локоть, удержав, но смотрел уже не просто напряжённо, а предупреждающе. — Аня, — сказал он медленно, — не так. Она подняла глаза. — А как? — спросила она дерзко, не убирая руку сразу. Её пальцы всё ещё лежали слишком близко к зоне, куда партнёрша не должна тянуться на репетиции. Он твёрдо убрал её руку. Перед началом следующего элемента Аня подошла к нему сзади, чтобы встать в позицию. Обычно она кладёт руки ему на плечи. Сегодня её ладонь скользнула по его спине вниз, чуть ниже лопаток… И остановилась на границе, где это уже не считается профессиональным касанием. Второй рукой она коснулась его боков – мягко, как будто невзначай, но слишком уверенно, слишком близко к линии талии. Он развернулся слишком резко, его глаза были тёмными, а сдержанность на пределе.  Когда тренер, наконец, отпустил группу, все разъехались к выходу: наконец-то можно было спокойно принять душ и снять эту потную и плотную одежду. Петя ушёл одним из первых, вообще ничего не говоря Ане, даже не прощаясь. Её это, призналась себе, чуть укололо.  Спустя тридцать минут она уже шла по коридору отеля, в коричневом свитере и светлый джинсах, и приятно пахнущая гелем для душа. Аня шла, думая о том, что, возможно, перегнула. Может, завтра стоит извиниться?  — «Но блин, как с ним работать?» И будто на голову свалилось решение этой проблемы. В общем чате, где были спортсмены и хореографы, разгорелись дикие споры среди одиночников. Аня не читала их, благополучно выключив уведомления. Но увидев выше 50 сообщений там, решила войти. Как выяснилось, постановщики убрали из парных элементов все поддержки и подкидывания партнерш, потому что одиночники с этим очень плохо справлялись. Такая новость вызвала у Ани одновременно и облегчение, и недоумение. Круто, конечно, что им больше не надо седеть из-за этих элементов, но, получается, вся проделанная работа пойдёт насмарку.  И ровно в момент, когда мысль оформлялась у неё в голове, она ощутила крепкую хватку. Чья-то ладонь, сильная, горячая, уверенная, резко сомкнулась на её запястье. Она даже не успела повернуться, рывок был быстрым, точным, выверенным. Её почти бесшумно втянули в боковой коридор, ведущий к номерам другого крыла. Аня успела только выдохнуть: — Что?.. Её затащили в отдельное помещение, судя по всему, в номер. Дверь за её спиной захлопнулась, а свет сразу же включился, позволяя посмотреть, кто этот "преступник". Пётр.  Он стоял напротив неё, не вплотную, но достаточно близко, чтобы Аня ощутила исходящее от него тепло, напряжение, сдержанность, натянутую, как струна. Вся его ровность, ледяная отстранённость, привычная пустая маска исчезли, будто их никогда и не было. Взгляд был тёмным и тяжёлым, в котором смешались злость, раздражение, оглушённая эмоциями усталость и что-то ещё, чего она раньше у него не видела. Он всё ещё держал её запястье, не давая возможности вырваться. И впервые за весь день он заговорил голосом, в котором не было ни капли спокойствия: — И что это было на тренировке? Аня театрально моргнула. Хотя дыхание у неё тоже стало глубже, а под сердцем что-то легонько провалилось. Она вынырнула из его хватки, не вырываясь, а мягко повернув запястье так, чтобы он сам его отпустил. И, когда он это сделал, она встала ровно напротив, подняв голову. Очень близко, слишком близко для обычного разговора. Сложила руки за спиной, словно нашкодившая ученица, которая делает вид, что не понимает, в чем её вина.  — О чём ты?  Её голос звучал спокойнее, чем она сама.  Петя слегка подался вперёд, едва заметно, но Аня почувствовала движение всем телом. Его взгляд скользнул по её лицу, остановился на глазах. Он видел ложь, видел игру, видел, что она делает это специально. И именно это его задело больше всего. — Не начинай, ты прекрасно понимаешь. Аня наклонила голову чуть набок, будто изучая его реакцию. Её волосы мягко сдвинулись, ложась на плечо. Она выглядела хрупкой, спокойной, такой, какой её видели все. Стальная фея, образец интеллигенции фигурного катания России. Да-да, это всё про неё, когда на неё направлены камеры. Сейчас же в глазах плясала искорка того самого озорства, которое весь день выводило его из равновесия. — Правда? — прошептала она, — Прекрасно? — Она улыбнулась маленькой, почти невидимой улыбкой. — А объясни, что именно? Петя смотрел на неё так, будто последние остатки его терпения хрустнули внутри без звука. — Не понимаешь?! — выдохнул он, сорвавшимся от хрипоты голосов. Не повышенным тоном, он крикуном особым не был, только один человек в этой жизни мог его выводить чуть ли не на визги и, к счастью, это не Щербакова.  Аня только чуть приподняла брови, сохранив своё вызывающе-невинное выражение. И вот тогда Петя шагнул к ней ближе, быстро, но не агрессивно, просто решительно, и поднял руку. Его ладонь легла на её плечо почти так же, как её ладонь ложилась на его во время репетиции, слишком уверенно, слишком близко, слишком демонстративно. — Вот так, да? — сказал он, глядя ей в глаза. Аня не дрогнула, хотя сердце стукнуло сильнее. Такой Петя ей нравится. Это осознание пришло к ней только сейчас. Его голос, не крикливый, густой и опасный, явно будоражил. Встал слишком близко, нарушая её личное пространство. Его злость, его настоящие эмоции были сексуальными.  Его пальцы скользнули по её плечу вниз, по точной траектории, как она делала с ним на льду. Не медленно, не интимно, лишь как вызов в ответ на вызов. Он взял её руку, и так же провёл по внутренней стороне её предплечья, как она его дразнила с самого утра. Пальцы меланхоличным, точным движением прошли по коже, и он продолжил: — Это тоже? Вот это ты не понимаешь? Его лицо было близко, но неопасно близко, просто на той дистанции, где уже не спрячешь выражение глаз. Аня попыталась что-то сказать, но дыхание запуталось в горле. Он не дал ей вымолвить ни слова, а просто продолжил зеркалить каждое её действие. Петя ладонью обвел её руку чуть выше локтя, повторяя тот же жест, которым она дразнила его перед заходом на поддержку. Пальцы были горячими от того, как сильно он держал всё в себе весь день. Затем его ладонь легла ей за спину, уверенно, как на тренировке, когда он ловил её после небольшого "выброса". Но на этот раз не на середину, а чуть ниже, на границу поясницы. Точно туда, где она сегодня "случайно" задержала руку на его спине. Он, естественно, остановился, не двигаясь ниже.  Петя наклонил голову чуть вперёд, его голос стал хриплым от сдерживаемых эмоций. И Щербакова готова была поклясться, что видела там ещё что-то, помимо раздражения.  — Понимаешь или ещё показать? Он смотрел прямо в её глаза, ожидая реакции.  И Аня, уже показавшая, что не всегда может быть милой, аристократичной и доброй, с мыслями "гори сарай, гори и хата" произнесла:  — А ты покажи. Петя замер, буквально на долю секунды, а потом Аня медленно подняла руку и, будто боясь собственных жестов, провела пальцами по его лицу. Сначала по скуле, потом по линии подбородка, к виску. Его веки дрогнули, а грудь поднялась в коротком вдохе. И он наклонился, почти вплотную к её лицу, что аж Щербакова ощущала запах его мятной зубной пасты. Их лбы почти соприкоснулись, а дыхание смешалось.  Аня первой накрыла его губы своими, обеими руками обхватывая его лицо.  Гуменник ответил сразу же, мгновенно перехватывая инициативу и из кокетливого и легкого поцелуя он превратил его в напористый, жесткий, яростный, выплескивая на ней свои эмоции.  Ноги у Ани подкосились и она упала на его кровать, принимая сидячее положение. Уперевшись коленом в кровать, а рукой в её талию, он продолжал терзать её губы, уже добавляя язык, чуть ли не вылизывая её рот изнутри. Он злился на Аню и поэтому ласки его были болезненными и агрессивными. Тем не менее, Щербакова позволяла, запустив свои руки в его волосы, чуть ероша их. Сама же она не отставала от него, иногда прикусывая его нижнюю губу, на что тот постоянно рвано выдыхал.  Его руки с талии медленно спускались к бёдрам, но лишь на самую малость, боясь, что и так слишком далеко зашел. Аня же его мнительность не оценила; и сама взяла его ладони в свои и опустила на собственные ягодицы, не удержавшись от подъёба в его сторону: — Взялся за гуж – не говори, что не дюж. — Мне кажется, сейчас не самое лучшее время вспоминать пословицы.  — Сейчас не самое время давать заднюю, Петь.  Эту фразу он воспринял как вызов, уже полностью опрокидывая Аню на кровать, нависая сверху. На этот раз он впился в её шею, но не слишком сильно, им ещё на публике выступать, засосы ни к чему хорошему не приведут. Гуменник взялся за края свитера Ани, стягивая его, она же вытянула руки, ускоряя этот процесс.  Гуменник замер, любуясь загорелым и стройным телом под собой, отмечая, что она красива не только лицом, но и всем. Когда ещё предоставится момент полюбоваться Олимпийской чемпионкой в таком виде? Тем не менее, Щербакова не оценила этой паузы, смущаясь такого пристального взгляда и приподнялась, намереваясь стянуть с него футболку.  — «Опять эта нефорская хуйня…» Петя почувствовал, как её пальцы впиваются в ткань его футболки, и на мгновение задумался, стоит ли позволять ей это. Но взгляд Ани, полный вызова и желания, развеял все сомнения. Он резко приподнялся, давая ей возможность стянуть одежду, и черная ткань соскользнула с его торса, обнажая рельефный пресс и широкие плечи.  Аня не ответила, но её ладони уже скользили по его груди, пальцы слегка впивались в кожу. Петя выдохнул, чувствуя, как её ноги обвивают его бёдра, притягивая его ближе.   — Ты же знаешь, что я не остановлюсь, если ты продолжишь так себя вести, — прошептал он, целуя её снова, но теперь уже медленнее, глубже.  Аня лишь ухмыльнулась в ответ, её пальцы уже опускались ниже, к поясу его штанов.   — А я и не прошу останавливаться. Она притянула его к себе, чувствуя своими бедрами уже возникающую твёрдость между его ног. Тот рвано выдохнул, Аня же пару раз ещё качнула бедрами, как бы показывая, неужели ты правда думал, что я захочу остановиться? Гуменник наклонился, целуя ложбинку между грудей, ещё прикрытые бежевым бюстгалтером. Руки же его остановились на ширинке её джинс. Он неспешно расстегнул пуговицу и ширинку, чувствуя, как Аня слегка задержала дыхание. Приподнимая таз, она позволила стянуть с себя этот атрибут одежды, оставаясь в одном нижнем белье.  Одной рукой он придерживал её за талию, а другой стягивал ткань трусов вниз. Аня зажмурилась, чувствуя, как его пальцы скользят по внутренней стороне её бедра, медленно, мучительно медленно приближаясь к тому месту, где её тело уже предательски пульсировало.   — Петя… — её голос звучал как предупреждение, но он лишь прикусил её мочку уха в ответ.   — Ты же сама сказала – не время давать заднюю.   И прежде чем она успела что-то ответить, его ладонь опустилась на её влажную промежность, скользнув между складок пальцами.  — Блять… Петя… — её голос дрогнул, а он, найдя её клитор, начал водить по нему кругами, совсем аккуратно, давая ей привыкнуть.  — О, наш образец интеллигенции умеет ругаться матом? Эх, а я уж думал, что тот слив песни Инстасамки в машине Загитовой вброс… — нарочито грустно произнёс Петя.  Аня лишь бросила на него укоризненный взгляд, но лицо мгновенно исказилось, когда он с нажимом вновь провёл по самому чувствительному месту.  Красота её тела его поражала, Аня была совершенна в своей внешности и звуках, которые она издавала. Не удержавшись, он убрал руку и наклонился, с особой нежностью выцеловывая её впалый загорелый живот.  — «Чертовка, неужели ради этого меня весь день изводила и издевалась?» Опустившись ниже, он поцеловал её между ног, после чего почувствовал, как её мышцы напряглись, как бёдра дрогнули в попытке сомкнуть колени, но он не позволил. Его ладони, тёплые и шероховатые от тренировок, плотно легли на внутренние стороны её колен, мягко, но неумолимо разводя их в стороны.   — Неужели ты?.. — удивленно пролепетала Аня, не веря, что он делает и что он будет делать.  — Ты сама начала… Как надежный партнер буду доказывать, что мне на тебя не похуй.  Аня сжала зубы, её пальцы вцепились в простыни, когда он снова наклонился, на этот раз целуя её внутреннюю поверхность бедра, оставляя мокрые, горячие следы по пути к самому чувствительному месту. Она вздрогнула, когда его губы коснулись её промежности, но теперь уже не пыталась закрыться, его хватка была слишком крепкой, да и она сама не хотела, чтобы тот отстранялся.  — Петь...   — Ты что, передумала? — он притворно нахмурился, но пальцы уже скользнули по её складкам, собирая влагу. — А по мне...ты ещё не до конца передумала.   Аня зажмурилась, её тело само подавалось навстречу его руке и рту, даже несмотря на её попытки сохранить хоть каплю гордости. Он чувствовал каждую её реакцию, как она вздрагивала, как мышцы бедер напрягались под его ладонью, как живот учащённо вздымался. Он не ослаблял темпа, его язык выписывал чёткие, уверенные круги вокруг её клитора, то слегка надавливая, то быстро-быстро скользя по нему. Но это лишь длилось секунд тридцать, потом он перестал измываться над ней и языком задал размеренный, стабильный темп.  Аня стиснула зубы, её пальцы впились в его волосы, не то пытаясь оттянуть, не то притягивая ближе, но ни у коем случае не давили, позволяя полностью вести Пете. Её дыхание стало прерывистым, горячим, и она чуть слышно застонала в свою же ладонь, когда он внезапно сменил тактику, теперь его язык работал быстрее, жёстче, почти безжалостно.   — Т-ты… — она попыталась говорить, но слова рассыпались в тихий, дрожащий выдох.   Он лишь глубже вжал её ногу в матрас, давая понять, что не остановится. Видеть её такой – это почти как самому получить оргазм, визуальный.  Пете до ужаса нравилось видеть такую Аню. В жизни она была холодной, наглой, хотя скажи это любому фанату фигурного катания, и его заклюют.  Её командный голос постоянно проходился по нему, когда у него не получалась поддержка или он – о Боги– не показывал весь спектр своих эмоций, когда он держал её на руках над льдом. Она без тени сомнения высказывала ему всё, что думала, если он хоть на миллиметр отступал от идеальной линии их поддержки на репетиции. А сейчас... Сейчас она лежала перед ним в таком виде.  Её дыхание, обычно ровное и контролируемое, даже после изматывающего прогона, сейчас срывалось на прерывистые, влажные всхлипы. То самое лицо, с которого он привык читать лишь холодную концентрацию, профессиональную критику и какой он вообще индюк – было искажено желанием. Чистым, неконтролируемым, физическим, брови слегка сведены, а губы привыкшие складываться в строгую линию, были приоткрыты, влажны, беззвучно шептали что-то, что он не мог разобрать, но смысл которого чувствовал кожей. Её взгляд, обычно такой острый и прямой, был затуманен, плыл где-то поверх него, цепляясь за потолок, теряя фокус. В этом контрасте была запретная, опьяняющая власть. Он, которого она заставляла оттачивать каждый жест до автоматизма, сейчас дирижировал её телом, вызывая эти срывы дыхания, эти непроизвольные вздрагивания мышц на её животе. Он, привыкший к её непоколебимому контролю, наблюдал, как этот контроль тает у него на глазах, капля за каплей, с каждым его движением. Её упрямство превратилось в покорность перед ним. И это он довёл её до такого состояния.  Он поймал её взгляд и намеренно замедлил движение, наблюдая, как в её глазах вспыхивает знакомая искра – умоляет продолжать. Вот она, недоступная, безупречная чемпионка, носящая маску аристократки, в жизни показывала всем свою холодность и иногда грубость и небольшую распутность в близком кругу, а тут извивается змеёй на его языке, жалобно постанывая.  Аня поняла, что долго так не продержится и отстранила его от себя, потянув наверх. Петя расстегнул её бюстгалтер и теперь она лежала перед ним полностью нагая. Он накрыл ладонями её небольшую грудь и играючи зажал соски между пальцев, на что Щербакова выгнулась ему на встречу, услышав в области живота смешок. Терпеть было невмоготу и Аня протянула руки вниз, нащупывая ширинку его серых потёртых джинс, где уже налился кровью его член.  Гуменник резко втянул воздух между зубами, когда её пальцы нащупали выпуклость в его штанах. Он даже слегка приподнял бёдра, давая ей больше доступа, его глаза потемнели от желания.   Аня не стала церемониться: её пальцы быстро расстегнули ширинку, и тут же наткнулись на горячую, твёрдую плоть, уже выпирающую из-под ткани трусов. Она обхватила его член через бельё, чувствуя, как он пульсирует у неё в руке, и парень резко выдохнул, его пальцы на её сосках непроизвольно сжались сильнее.   — Бля… Ань… — его голос сорвался, когда она наконец просунула руку внутрь, её пальцы скользнули по его длине, от основания до самого кончика, уже влажного от предэякулята.   Она не стала медлить, стянула его джинсы и трусы одним движением, освобождая его член, который тут же упруго встал перед ней. Он застонал, когда её ладонь обхватила его снова, теперь уже без преград, её пальцы сжались вокруг, медленно проводя вверх-вниз.   — Ты… чёрт… — он наклонился, прикусив её плечо, пока её рука работала над его органом, его бёдра сами начали двигаться навстречу.   Аня чувствовала, как он становится ещё твёрже, как его дыхание сбивается, и ухмыльнулась.  Она водила по нему, в то время как пальцы Гуменника растягивали девушку, вводя в начале один палец, а затем два. Он делал всё слишком медленно и аккуратно, боясь доставить ей боль. Он дождался, когда она непроизвольно сама стала насажиться на его пальцы, совсем чуть-чуть, можно даже было перепутать с легкой дрожью бёдер, но он уловил этот момент и чуть развёл пальцы в ней, продолжая входить в неё.  Петя затаил дыхание, наблюдая, как её тело постепенно принимает его пальцы. Он чувствовал каждое микроскопическое движение её внутренних мышц, как они сначала сопротивлялись, а затем расслаблялись, обволакивая его.   Он стал разводить пальцы чуть шире, совсем чуть-чуть, растягивая её, готовя к тому, что будет дальше. Его собственный член болезненно пульсировал в её руке, но он игнорировал это, сосредоточившись только на ней.   Аня непроизвольно закусила губу, её бёдра слегка подрагивали, но она не отстранялась, наоборот, её таз сам подавался навстречу, глубже принимая его пальцы.   В какой-то момент ей стало мало пальцев, она даже не поняла, в моральном или физическом плане? Тем не менее, она отстранилась и хриплым от возбуждения голосом сказала: — Хочу тебя пиздец, Петь… Фигурист кивнул, слишком хирургически, как бы оценивая, действительно ли она готова. Он наклонился к своей сумке, валяющейся на полу и достал оттуда блестящую упаковку. Мгновенно разорвал её, и презерватив переместился из его рук в руки Ани. Она аккуратно натянула его на член, намеренно дразня Петю, проведя несколько раз по нему сжатой ладонью, что того от чувствительности чутка подкинуло. Аня откинулась назад, Петя же навис над ней, рукой направляя себя в девушку, но пока не входя.  Аня тяжело дышала, её глаза блестели, полные смеси нетерпения и желания.   — Не томи… — она прошептала, и только тогда он наконец упёрся головкой в её вход, очень медленно начиная входить. Он вошёл совсем на чуть-чуть, лишь головка в неё погрузилась, как Аня непроизвольно сжалась и отвела взгляд.  — Аня! Тебе больно?  Эта едва уловимая эмоция неожиданно напугала Петю, и он, не дожидаясь её ответа, стал выходить из неё, не намереваясь продлевать её дискомфорт. Но вдруг Аня скрестила за его спиной ноги, как бы показывая, чтобы тот остался.  — Не больно, просто тянет, будто… Давно не было, вот и непривычно.  Чуть позже она пожалела, что сказала это. Ну какая ему должна быть разница? Они тут ебаться или свататься собрались? Для чего ему её факты из личной жизни? Сказала бы, мол, погоди, мальчик, мамке с мыслями собраться надо. А то итак она уже не холодная и не милая Аннушка в его глазах.  — Всё хорошо, Ань.  Он успокаивающе погладил её по волосам и щеке, всё ещё немного находясь в ней, давая привыкнуть. Петя наклонился и стал аккуратно оставлять поцелуи на её шее, а рукой стал массажировать её грудь, совсем аккуратно, желая расслабить фигуристку.  Аня не считала, что у её новоиспечённого любовника прям исполинский член метр на метр, но долгое воздержание сделало своё дело и сейчас ей было трудновато его принять, тем не менее, было приятно, что Пете на неё не насрано. — Всё-таки трудные для одиночников поддержки дали… — задумчиво протянул Петя.  С такой неожиданной темы она поперхнулась воздухом.  — Фига ты вырулил на эту тему… Не нашёл времени получше для дискуссии?  — А когда найти, если ты видеть меня не хочешь, потому что "с мебелью тебе кататься надо, Петь" — Мы сейчас, наверное, не в том положении, чтобы это обсуждать.  — Я тебя понял.  Не прошло и двадцати секунд, как Гуменник продолжил: — А почему Трусова с Кондратюком рассталась?  — Сука, Петя!  Тот улыбался, демонстрируя весь свой ровный ряд зубов и Аня фыркнула, подхватив его настрой.  Этот глупый маленький диалог действительно её чуть расслабил, и она надавила ему скрещёнными ногами на поясницу, призывая продолжить.  Гуменник начал входить снова, на этот раз внимательно следя за каждым её микродвижением, за каждым изменением в её дыхании. Её внутренние стенки постепенно принимают его, её тело адаптируется к его размеру, и лишь когда её гримаса напряжения сменилась на что-то более расслабленное, он позволил себе продвинуться глубже.   — Всё нормально? — он прошептал, его губы скользнули по её шее, целуя, слегка покусывая, отвлекая.   Аня кивнула, её ноги расслабились, но не отпустили его.   — Да… просто… не торопись…   Он послушался, продвигаясь внутрь буквально по миллиметру. Их дыхание смешалось, горячее и прерывистое, и Петя на секунду закрыл глаза, наслаждаясь тем, как она обхватывает его. Конечно хотелось ускориться, прижать к матрасу и начать вбиваться, но нельзя, ни в коем случае нельзя.  Сначала медленно, почти нерешительно, но с каждым толчком его движения становились увереннее. Его бёдра прижимались к её мягкой плоти, а пальцы впивались в её талию, оставляя следы.   Аня лишь глубже вцепилась ногтями в его спину, её дыхание горячим шёпотом обжигало его шею:   — Быстрее…   Он ускорился, его член скользил внутри неё с лёгким влажным звуком, а её стоны становились громче, отрывистее. Её ноги дрожат вокруг него, как и её тело, начинающее подрагивать в предвкушении.   Толкаясь в неё, он удовлетворенно наблюдал за искаженным в желании лицом Ани, особенно за жалобно сложенными бровями. Она выгибалась в спине, желая чувствовать Петю ближе, ближе, ближе.  Он уже стал входить в неё полностью, но лишь по инициативе Ане, которой Пети было крайне мало. Старая кровать гостиничного номера несильно шаталась, всё таки, она не была рассчитана больше, чем на одного человека. Ранее прерванная ею же разрядка, от которой она отказалась, намереваясь вместе прочувствовать это удовольствие, стала постепенно подкрадываться к ней.  Стоны, которые она старалась изо всех сил сдерживать, всё таки иногда проскальзывали наружу, по ним Петя и понял, что ей осталось совсем чуть-чуть, впрочем, как и ему. Его ладонь вклинилась меж их телами и нашли её скользкий клитор. Вторя фрикциям, он задал пальцем такой же темп, даря дополнительную стимуляцию. Всего несколько толчков и движений пальцами, и Анна почти до крови закусила свою губу, сдерживая вскрик, а глаза почти закатились от долгожданного оргазма. Гуменник сделал ещё несколько движений, продлевая её удовольствие и вышел из неё, снимая презерватив и проводя по возбужденному органу рукой, выплескиваясь ей на внешнюю сторону бедра.  Щербакова лежала на спине, смотря в потолок и приводя дыхание в норму, как и мысли. Мда-а-а, не так она себе представляла поездку на шоу.  Гуменник долго не отлёживался, абсолютно голый он дошел до ванной, принеся оттуда салфетки, которыми он вытер её бедра.  Парень перебрался через неё, укладываясь, Аня же чуть отползла к краю, всё таки койка одноместная. Он перекинул свою руку через неё, прижимаясь к ней сбоку и Аня повернула голову, находя его губы в ленивом поцелуе.  Долго себе Аня не могла позволить здесь находиться, хоть и на его груди было приятно лежать и слушать размеренные удары сердца. Любопытная Загитова обязательно начнет расспрашивать, куда ж так надолго пропала моя скромная подружка?  Аня приподнялась, на губах ехидная улыбка. Она протягивает Петру ладонь, говоря: — То, что в Пекине, останется в Пекине.  Гуменник хмыкает, пожимая её ладонь, и вторит ей: — То, что в Пекине, останется в Пекине.