Операция М

«Дорогой мой, единственный, на одного тебя надежда и в тебе одном вижу я спасение! Только ты можешь спасти меня и наше королевство…» Написанные в январе строчки стали началом не только романа о таинственной принцессе из сказочного королевства, отправляющей странные письма главному герою, но и отдельной историей. Да и вообще. Вообще все с этого началось, и само пошло-поехало. И третья четверть. И знакомство с Гаврилой. И вот уже целых две главы как-то сами собой дописались. Хотя зависать с Мишкой после уроков и обсуждать, чего бы еще такого могло произойти, чтобы сюжет стал позаковыристее, оказалось гораздо интереснее, чем писать. Во-первых, это требовало намного меньше сил, зато сюжет развивался гораздо быстрее. Во-вторых, пока ничего не написано, можно было сходу что-нибудь переиграть, и история становилась еще лучше. В-третьих, вместо написания книжек, интереснее было играть в пятнашки на заброшенных зданиях или в казаков-разбойников. В-четвертых, оказалось, что Гаврила живет в доме напротив, и можно ходить друг к другу в гости смотреть кассеты и слушать магнитофон. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Крылатая фраза, подаренная сатирической комедией и впечатляющих размеров библиотекой Мишкиного отца юному сознанию. И намертво в нем засевшая. Только вот нырять пришлось глубоко. Настолько, что, вытянув однажды ноги, рискуешь не нащупать стопами дна. И разве мог Шура Балунов в шестом классе хотя бы представить, что всего через пару лет спасение потребуется ему самому? Шура не помнил, когда именно это началось. В заснеженный январский понедельник или в ненастный октябрьский вторник, но уж точно не сегодня. Хотя то, что происходило в душе, пожалуй, больше всего походило на теплый весенний денек. Казалось, что так было всегда. Всю его жизнь. И Мишка был всю жизнь. Гаврила, точнее. Под боком где-то, под руками. Со своими чернющими, заполошными глазами-марианскими-впадинами. Со своими синяками-шрамами на бледной коже. Как родной совсем стал. Он — все, что у Шурки сейчас в жизни бесценного есть. С первого взгляда, как увидел — штрих, он и есть штрих — в накрахмаленной рубашке и в наглаженных брючках со стрелками, так и пропал, наверное. Заклинило безвозвратно. На том, как Миха всегда вспыхивал идеей, как спичка, загорался до кончиков пальцев, и размахивая руками и суматошно тараторя, сбиваясь, все сверлил глазами: «Понимаешь да?». Миша все время чем-то горел, ярко так, весело. Завидно. Книгами, кинофильмами, рисунками. Му-зы-кой. Особенно красиво было, когда Миха горел музыкой. Шура так не умел. Ему время надо было зажечься, распалиться, все обдумать и взвесить. Миша нырял во все с головой, с разбегу. А Шура вот так, с головой, только один раз нырнул — в Миху. Так и пропал. Упал, очнулся — гипс. Стоило отдать Мишке должное — столько косить под дурачка надо уметь, а может, он, наоборот, намеренно делал вид, что ничего не происходит, но «что подумал кролик так никто и не узнал, потому что он был слишком воспитан». Сначала стерпелось, а потом уже хотелось повеситься.

***

Собрать Мишку на свидание оказалось задачкой со звездочкой. Благо, что у Шурика по этой дисциплине — по управлению Михиной придурью — твердая пятерка, самолично выведенная в автобиографии. Заложено где-то на уровне рефлексов. Отцовский пиджак, слишком широкий в плечах, смотрелся на угловатом юношеском теле до смешного нелепо. Гаврила к одиннадцатому классу — к Шуркиному одиннадцатому классу, конечно же, сам Гаврила просиживал штаны в училище — вытянулся сильно. Теперь высоченный как фонарный столб и нескладный как велосипед. — Ты че, родной? — фыркнул Шура, — в костюме собрался идти, что ли? — Ну… — Миша неуклюже потоптался перед трельяжным зеркалом, разглядывая свое отражение, — правильно так, вроде. Шура придирчиво и, что самое главное, предельно внимательно осмотрел внешний вид друга и тяжело вздохнул. — Снимай давай, — потребовал он, — джинсы есть у тебя? Миша повел плечами. — Понятно. У меня есть, нацепим на тебя. Впрочем, это было не так уж страшно, как предстоящая встреча с невесть откуда взявшейся девчонкой, якобы из той самой реставрационки. Шура в таких вопросах производил впечатление человека опытного и знающего, поэтому Миша, полностью ему доверившись, отпустил ситуацию. Под экспертным Шуркиным контролем, оно как-то даже не так стремно было. Пока Саша активно выгребал содержимое своего гардероба, Миша с таким любопытством ковырял клетку на покрывале, будто не ночевал здесь уже тысячу раз. — Вот! — воскликнул Шура, вытягивая из недр шкафа пару джинсов, которые, казалось, пережили несколько сезонов, однако по-прежнему сохраняли свою крутость и привлекательность, — и футболку держи. Миша скептично проследил за тем, как одежда с тихим шорохом приземлилась на край кровати. Тем не менее, под пристальным взглядом пришлось сдаться и все-таки переодеться. — То, что нужно! — Шурк, а что, если ей не понравится? — Если не понравится, тем хуже для нее! — заверил Саша, доставая из кармана сигареты, — главное с первым впечатлением не облажаться, а для первого впечатления ты уже при полном параде. — Угу, — неуверенно буркнул Миша, вытащил из предложенной пачки сигарету и прошлепал за другом на кухню. — Ты не переживай, Гаврила, — успокаивал Балу, пока они курили на его кухне в открытую форточку, — главное не выпендривайся. Будь собой и все такое. — Да понял я, — отмахнулся он на очередной поток нравоучений, — до смерти залечишь. Шура закатил глаза. — Да кто кого еще залечит! Вспомни, как ты в прошлый раз пытался задействовать свою «харизму». Сколько там девушек убежало? Миша в ответ рассмеялся, вспомнив ту неловкую новогоднюю дискотеку, где он, разгоряченный чрезмерным количеством выпивки, с размахом пытался рассказать какую-то несуразную историю из биографии Кропоткина. В итоге все мадмуазели по очереди ускользнули, оставив его с пустым стаканом и обидным чувством. — Ладно, — признал он, смущенно боднув лохматой головой чужое плечо. — Но это же было тогда. Вздрогнув от неожиданного прикосновения, Шура будто бы инстинктивно потянулся потрепать Мишу по волосам, но резко остановил себя. Рука так и застыла несуразно в воздухе. Всего на одно мгновение, а затем безвольно опустилась. Присутствие Миши, его тепло и открытость были одновременно успокаивающими и болезненными. Шура чувствовал, как что-то менялось в их безмятежной дружбе, словно он больше не мог позволить себе ту легкость в общении, которая наполняла его раньше. Словно вся тяжесть мира свалилась на него в этот момент. Нет, дружба между ними по-прежнему никуда не делась, но будто появилось что-то еще. Что-то неутолимое, безусловное и в то же время совершенно возвышенное. Что-то, чему Шура не мог дать названия. Как будто появись у этого название, оно сразу же станет приземленным и доступным, обретет форму и цвет, и навалится ответственностью. Не то, чтобы Шура боялся ответственности… Просто боялся все испортить. Затягиваясь, Балу вдруг с хитрой улыбкой спросил: — Мишк? А у тебя с девчонками уже было? Миша замер. С минуту хлопал глазами, с недоумением глядя на друга довольного собой как кот, безнаказанно налопавшийся сметаны. — Ну чет было, — пожал он плечами. — В школе же у тебя была, как ее там, — Шура пару раз щелкнул пальцами, припоминая имя, — то ли Светка, то ли Танька. — Аня. — Ну вот! Ты ж свою Аньку постоянно домой под ручку водил чай пить, колись, че она тебя целоваться хоть научила? — Ну так мы только чай и пили. — Пиздец, Мих… Саша тяжело вздохнул и потушил сигарету. Миша отвернулся к окну и затих, переваривая вердикт. Шура вперился взглядом в подставленный профиль, цепляя для себя несколько драгоценных секунд, чтобы полюбоваться им. В этом ведь не было ничего такого, правда? Он искал в этом мгновении что-то большее. Что-то, что могло бы объяснить, почему его сердце забилось чуть быстрее. Задумчивое Мишкино лицо, легкая улыбка — каждый изгиб и каждая линия, и даже каждый шрамик, казалось, были наделены необычайной притягательностью. И Саша смотрел. Смотрел до тех пор, пока это не стало чересчур неприлично. Разумеется, они были друзьями, но разве мешало это чувствовать нечто большее? — А у тебя что? — внезапно спросил Миша, отрывая Шуру от его мыслей. — У меня-то? — Балу усмехнулся, — у меня, Мих, все как полагается. Миша одобрительно кивнул, бросил быстрый взгляд на омерзительно громко тикающие настенные часы и тут же засуетился. Ткнул бычком в жестяное дно помятой банки из-под кофе, спрыгнул с подоконника и в пару направленных шагов оказался в прихожей. Его движения были резкими, дерганными, как у заводной игрушки. Он с треском сдернул с вешалки куртку, наспех зашнуровал ботинки и с такой скоростью выскочил из квартиры, что Шура успел окликнуть его уже на лестничной площадке. — Заглядывай вечером! Миша остановился, приколоченный к месту внезапным приглашением. — А предки? — осторожно поинтересовался он. — Предки дачуют, я сычую, — Шура расцвел довольной улыбкой, — приходи потом, расскажешь. Он кивнул и, перепрыгивая сразу через две ступеньки, выкатился из парадной. Растворился в декабрьском морозе с грозным щелчком входной двери.

***

Время, выкроенное между репетициями на свиданку Мишки, Шура высидел как на иголках. Ожидание давалось мучительно, казалось, что минуты, сговорившись, превратились в часы и нарочно испытывали Шуркино терпение. Он понимал, что как только Миша переступит порог его квартиры, сразу же начнется обратный отсчет. Сегодня. Именно «сегодня» — подходящий день для того, что он задумал. Он так сильно собой гордился, что за столько лет ни разу нигде не прокололся, что сиял как медный таз, невольно растягивая рот в улыбке. И в то же время до ужаса боялся, что то, что он собирался сделать, неминуемо положит конец их светлой и чистой дружбе. Шура провел в ожидании несколько часов, последние двадцать минут медитативно начищая дрожащими руками картошку на ужин. А потом в дверь позвонили. Саша пулей метнулся в прихожую и распахнул входную дверь перед насупленным Мишкой. Его мохнатая макушка боязливо просунулась в дверной проем, будто проверяя, действительно ли Шура один в квартире. Внутри было темно. Только тусклый свет от кухонной лампочки в ледяных сумерках стелился широкой полоской в коридор. Миша перешагнул порог, стянул ботинки, не расшнуровывая, дернул заледеневшими пальцами молнию куртки. — Что-то ты быстро, — прокомментировал Балу, возвращаясь к своему занятию, — сбежал, что ли? — Угу, — проворчал Миша, не поднимая глаз. — Да ладно? Правда? — Отъебись, Шур. И без тебя хуево, — пожаловался Гаврила, развалившись на стуле и мрачным взглядом прожигая цветочный рисунок на скатерти. Миша шаркал босой ластой по дешевому линолеуму и недовольно бубнил себе под нос что-то невразумительное. Помолчал. Надул губы. — Колись давай, че ты съебался? — Живот прихватило. — Пиздишь. — Знаешь что?! — Козел ты, Мих, вот, что, — Шура бесцеремонно осадил распаляющееся возмущение и по-свойски потрепал Мишку по взъерошенным волосам, сбивая спесь с него ошалевшего, — с девчонками так нельзя, — со знанием дела продолжал он, — поласковее надо быть. Миша сидел напротив и тоскливо грыз ноготь. — Цветы хоть подарил или сожрал по дороге? — Подарил, — буркнул Гаврила. — Вот и умница, — Шура одобрительно похлопал друга по плечу. — На, вот, картохи лучше начисть, — он сунул ему миниатюрный ножик и мокрую, все еще грязную картофелину, — заодно и польза от тебя будет. Миша послушно принялся чистить овощ. И так неуклюже у него это получалось, что Шура несколько раз через силу гасил вспыхивающее внутри желание закончить дело самому. В неловких Мишкиных пальцах то нож не так поворачивался, то шкурка слишком толстая получалась, то прыткая картошка и вовсе ускользала из рук. Миша натужно пыхтел, широко раздувая ноздри. Еще немного и дым из ушей повалит. Старался изо всех сил, но вместо крупного красивого корнеплода, который дал ему Саша, все равно упрямо получался кубоватый несуразный огрызок. Напряжение сходило с Гаврилы слоями, как весной со ската крыши звенит капель и сходит снег. Движения становились мягче, плавнее, и несуразных огрызков становилось все меньше. — Не расскажешь, что случилось? — осторожно поинтересовался Саша. — Не хочу, — отозвался Миша, отправляя почищенную картошку в кастрюлю с водой. — Ладно. Несколько минут провели в обволакивающей тишине. Миша изредка тяжело вздыхал и ерзал на месте, поскрипывая ножками стула. Тяжелая кастрюля громыхнула о решетку кухонной плиты. Чиркнула спичка. Затрещала газовая колонка. Синеватое пламя жадно облизнуло металлическое дно. И именно сейчас Мише приспичило разразиться откровением: — Ничегонебыло. — Как это? — удивился Шура, — совсем? Он тряхнул копной осветленных волос, будто только что очнулся от странного наваждения. — Вообще ничего. Не смог я, — признался Гаврила. Саша недоверчиво сдвинул густые темные брови к переносице. Тень сомнения легла на его лицо, придав взгляду еще более настороженное, почти хищное выражение. Так смотрят кошки перед рывком. Почему-то этот болезненно очевидный поворот событий застал его врасплох. Миша поджал губы. Краснел густыми пятнами. И с каждой мучительно долго протекающей секундой его накрывало все сильнее. Его стыдная тайна настежь распахнута — хватай и беги. Но Шура вместо того, чтобы держать в руках сокровенное, вальяжно расхаживал опасливыми кругами вокруг да около, как тигр в клетке. Миша весь поджался будто его сейчас начнут отчитывать. — Закрой глаза, я сделаю глупость. Балу каждой клеточкой тела источал уверенность — каждая черта, каждый жест словно говорили: «Я держу ситуацию под контролем». Но почему-то внутренности на бешеной скорости вагонетки американских горок ухнули куда-то вниз, устремляясь в бездонный колодец Мишкиного живота. Как будто едешь по проселочной дороге, а на каждом ухабе подкидывает вверх, и мгновенная ледяная искра страха перехватывает горло. Внутри бушевала буря — неуловимая, но ощутимая, как предгрозовое напряжение в воздухе. И в этом напряжении комната загудела трансформаторной будкой. Миша поколебался секунду, затем, доверяя безмерно, медленно сомкнул веки. В темноте заплясали разноцветные пятна, а слух обострился до предела. Он слышал, как шумит кровь в ушах, как в предвкушении глухо бьется сердце где-то в горле и как тикают старые часы не стене. Он чувствовал себя так непривычно, запредельно открыто. Вдруг он ощутил легкое прикосновение к щеке — настолько невесомое, что мог бы списать это на игру воображения. Прикосновение повторилось — на этот раз оно задержалось чуть дольше, едва уловимый след тепла, скользнувший по коже. Миша замер, боясь пошевелиться. Балу остановился на полпути, а затем… резко щелкнул его по кончику носа. Миша встрепенулся, распахнул глаза и уставился на него в немом недоумении. — И правда глупость. Раздосадовано протянул Гаврила, растягивая уголки губ в кривой улыбке. Шура повел ухом, уловив в Мишкином голосе нотки горечи. — Ты че, расстроился? Думал, я сам тебя поцелую? — Дурак! — Миша вспыхнул щеками. Глупая-глупая попытка спрятаться за насмешкой. Голос предательски дрогнул. Взгляд бессмысленно соскользнул куда-то в угол. Саша поближе подтянул табуретку, усаживаясь на нее будто в седло, перекинув ногу. Он уперся ладонями в широко разведенные колени и подался вперед, чуть склонив голову набок, пытаясь заглянуть Мише в лицо. — Ну, — произнес он негромко, — хочешь я тебя научу? — Шурк, ты че, с дуба рухнул? — Миша запнулся, сглотнул и наконец выпалил, — ты хоть знаешь, как это называется?! Миша застыл вздыбленной на скаку лошадью, точно медное изваяние перед Михайловским дворцом. Смотрел темными бешеными глазами. Взгляд забегал по комнате, скакал по знакомым предметам, не цепляясь ни за один. Будто искал что-то важное, упущенное. Будто искал пути отступления. Место, куда можно ринуться и забиться как загнанный зверь. — Знаю, — спокойно ответил Шура, стараясь не выдать своего волнения, — но ты же мне друг? — Друг. Гаврила согласился беспрекословно. Не раздумывая. И Шура решил больше не отступать и хвататься за каждую возможность, за каждую ниточку, что могла вывести его из этого запутанного клубка. Терялось что-то важное. Теплое. Что-то большое и необъятное. Выскальзывала из рук одна сказка, уступая место другой. Он глубоко вдохнул, набираясь решимости, и продолжил: — У друзей иногда бывают секреты… — Ну с пацанами у меня таких секретов точно нет. — Думаешь, у меня есть? — Я… — голос Миши прозвучал низко и хрипло, словно он долго молчал. Он пожевал губу, подбирая слова. — Ты просто… Как будто, ну, просто у тебя все, — ладонью он описал невнятный символ в воздухе, — проще как будто. Понимаешь, да? Шура смотрел на него долгим немигающим взглядом. — Гаврил, ты мне, конечно, друг, но я тебе и врезать могу. Миша тут же прикусил язык, поиграл желваками, но взгляда упрямо не отвел. Хотя в эту самую секунду сделалось ужас как страшно. Сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь монотонным барабаном где-то в глотке. Билось-билось-билось. Невольной птицей, забившейся в реберную клетку. Оно стучало так оглушительно громко, что Шура наверняка слышал. Тишина в миг стала другой: уже не колючая, а зыбкая, как тонкий лед над глубокой водой. Миша ничего не ответил. Едва заметно понятливо кивнул. — Готов? — на всякий случай уточнил Балу. Вихрь паники закручивался тугой пружиной в желудке. Миша прирос к деревянному стулу. Как мотылек, с разлету влепившийся в раскаленную лампочку. Пути назад уже не было. Он вжимался в спинку стула, мечтая не то слиться с древесной фактурой, не то провалиться сквозь землю. Жесткие деревянные прутья со скрипом ввинчивались куда-то под лопатку. Каждая мышца, окаменев, напряглась до предела. Ладони невольно сжались в кулаки, больно впиваясь ногтями в кожу. Слова заплетались, мысли путались, и в голове варилась и булькала тягучая, вязкая масса, в которой тонули обрывки фраз. Будто мозг превратился в густой кисель. И Миша мог только недоуменно пялиться прямо перед собой. Прямо в темно-изумрудный омут. — Только без языка, — протараторил он на одном дыхании быстрее, чем успел подумать. В голове взвыла сирена. Что ты творишь? Саша привычным движением провел рукой по волосам, убирая их со лба, и осторожно придвинулся вперед. Тихонько скрипнула половица. И этот звук раздался в ушах громче любого соло. То, что они собирались сделать было не просто странно, не просто «секретом», это было фундаментально неправильно. Воздух вдруг стал горячим и липким как в бане. Миша смотрел на него кричаще-черными глазами. И дрожал. Всем телом. — Миш, — с неожиданной для самого себя нежностью позвал он, — ты чего трясешься? Ему вдруг сделалось стыдно за свою реакцию, и он поспешил заставить себя успокоиться. Унять грохочущее в груди сердце и противную колотящую дрожь, от которой мелкие волоски на затылке встали дыбом. — Холодно у тебя, е мое. Из окон дует, — Гаврила демонстративно поежился, незаметно облизав пересохшие губы. Шура бросил быстрый взгляд поверх острого плеча, прикрытого безразмерным свитером. Окно, плотно замурованное ватой и бумажным скотчем, пропускало лишь теплый свет уличного фонаря и закатное солнце. — И правда… — Просто… давай уже. Миша отмахнулся и вытянул губы уточкой, при этом крепко зажмурившись. Для себя он решил, что если не будет видеть перед собой чересчур спокойного Шуркиного лица, то значит и позора своего не увидит тоже. Казалось, будто весь мир сузился до этого мгновения — до ярких, вспыхивающих под веками пятен, до неровного дыхания Шуры где-то рядом, до пронизывающего ощущения неловкости, сковавшего движения. Он постарался расслабиться, ведь когда все наконец произойдет, он запросто сможет представить светку-таньку-аньку. Но ничего не случилось. Почти ничего. Кроме глупого Сашкиного хихиканья. Тогда Миша приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть в эту наглую морду. Внутри все сжалось в тугой узел. Он почувствовал, как жар горячей волной приливает к щекам, и отчаянно надеялся, что для Шуры это останется незаметным. — Че ты ржешь? — недовольно засопел он. — Ничего. Но будь я девчонкой, я бы тоже сбежал, — отозвался Саша, и в его голосе язвительно звенела едва сдерживаемая усмешка. Гаврила тут же сник. Он еще даже ничего не сделал, а Шура уже вовсю принялся его критиковать. Он наконец‑то приоткрыл глаза, но взгляд упрямо уткнулся в пол. — Проехали. Глупая была идея. — Ничего не глупая! — запротестовал Балу, — давай я покажу как, — тон его голоса вдруг смягчился. Стал бархатным, томным и даже мурчащим. Обволакивающим полушепотом, в котором спокойствие накатывало медленными волнами. Шура и сам выглядел спокойным как удав. Только потемневшие глаза сверкнули дьявольским огоньком. Взгляд его сделался откровенно-голодным. — Ты можешь закрыть глаза, если хочешь. Миша послушался, и мир погрузился в темноту. Сначала он ощутил лишь пустоту — гладкую, безмятежную черноту, обступившую со всех сторон. Но уже через мгновение чувства обострились до предела. Воздух вокруг оживал — прохладное дуновение у виска, теплое колебание возле груди. Он не услышал, скорее почувствовал где-то на уровне подсознания, как Шура наклонился вперед, ощутил, как его дыхание коснулось щеки. Он невольно потянулся навстречу, сам не понимая, чего ищет. Глупое доверчивое тело. — Я тебя сейчас поцелую. Шепот, словно невесомая шелковая нить, проскользнул сквозь тьму. В его голосе зазвучали новые интонации — глубокие, вибрирующие. Его же даже предупредили. Для самых непонятливых. Вслух. Как ребенку в детском саду говорят: «Не трогай розетку — ударит током». А Миша все равно удивился и вздрогнул, когда чужие губы мягко прижались к его собственным. Он моментально распахнул глаза, уставившись в прикрытые веки с дрожащими ресницами. Шура не мог не почувствовать его оцепенение и медленно отстранился, поймав Мишкин взгляд. На самом деле ничего страшного не случилось. Земля не разверзлась и не канула в пропасть, в квартире не завопила сигнализация, никто не вызвал наряд милиции, а над ним самим не загорелась красная лампочка, и на лбу никакой обидной надписи тоже не появилось. Миша проверил. И у Саши тоже. Он зачем-то внимательно разглядывал его лоб, прикрытый длинной светлой челкой. — Ты чего? — осторожно спросил Балу. — Это ты чего? Балу в искреннем удивлении задрал брови. — Хватит с тебя, родной, — усмехнулся он. — У тебя и так сердце стучит, как у воробья. Сейчас откинешься мне здесь от переизбытка чувств. Что потом с тобой делать? — Нет! — горячечно отрезал Мишка. Схватив отстраняющегося Сашку за тонкое запястье, он, не рассчитав силы, дернул того на себя так, что они едва не столкнулись лбами. Саша вскрикнул — не от боли, скорее, от неожиданности, — и инстинктивно уперся свободной рукой в Мишкино горячее бедро, ища опору. На мгновение оба замерли. Лица в каких‑то сантиметрах друг от друга, дыхание смешалось, глаза встретились в коротком, напряженном противостоянии. В воздухе повисла тяжелая пауза словно время остановилось, давая им обоим шанс передумать. Отступить. Разорвать этот опасный контакт. Но ни один не сдвинулся с места. — Давай… — непривычно тихо, почти робко, — давай нормально? В горле пересохло. — А ты не сбежишь? — Нет, — Миша мотнул головой. Он старался дышать ровно и глубоко, но, когда Шура снова поцеловал его, воздух в легких моментально закончился. Саша ткнулся поцелуем в самый уголок рта. Скользнул дальше. Уже увереннее, напористее. По очереди прижимаясь губами то к верхней, то к нижней. Лаская, втягивая в рот. Кусая, зализывая. Губы у Миши сухие, сплошь в маленьких трещинках, которые солоноватым привкусом ощущались на кончике языка. От него пахло горьким дымом сигарет, новым одеколоном, и совсем едва уловимо — цветочным мылом и теплом — так пахнет только что проснувшийся ребенок, вспотевший под одеялом, измученный ночными кошмарами, неинтересными занятиями и вынужденными прогулами. Его дыхание сбилось, стало прерывистым. Он невольно потянулся навстречу. Пальцы сами нашли чужие плечи, сжались, желая не то притормозить, не то притянуть к себе ближе. В ответ — широкая теплая ладонь мягко легла на плоскую грудь, аккурат поверх бьющегося птицей в грудной клетке сердца. Миша думал, что сможет запросто представить на месте Шурика любую девчонку, и тогда все будет правильно, но сильных рук и коротких волос на затылке не было ни у одной знакомой девчонки во всей Ржевке. И Миша сдался. Шура целовался нежно — будто боялся спугнуть мгновение. Он не торопился — растягивал каждое движение, словно изучая реакцию, ловил малейшие оттенки чувств. То задерживался в уголке рта, то осторожно скользил к щеке, то возвращался к губам — но всегда с этой трепетной, почти благоговейной осторожностью. Миша тянулся к нему, ища больше тепла, больше этой непривычной, обезоруживающей ласки. В его поцелуях не было напора. Была только безусловная искренность, бессильное, щемящее отчаяние, от которого внутри все сжималось. Он не хотел ни о чем думать. Ни о прошлом, ни о будущем, ни о том, что будет завтра. Не сейчас. Только не сейчас. Глубоко дыша, он впитывал его запах, его присутствие, тепло его кожи под пальцами, мягкий отклик губ на каждое прикосновение. Пусть завтра придется расплачиваться за эту слабость. Пусть завтра все будет плохо. Пусть завтра он будет жалеть об этом. Но сейчас — только это. Только Миша. Только самая идиотская затея в мире. Медленно, тягуче, будто пробуя на вкус каждое мгновение, вырванное из времени. Миша, осмелев, погладил большими пальцами косточки выступающих ключиц, скользнул по шее. Осторожно, почти невесомо. И это легкое прикосновение заставило Сашу вздрогнуть. Это был полный провал. Безоговорочная капитуляция. Падение в пропасть без дна. Задушенный тихий стон прямо в распахнутый рот на пару секунд оглушил их обоих. — Хватит. Шура молился, чтобы это прозвучало не так жалко, как всхлипнуло в голове разочарованным писком. Распухшие, закусанные и зацелованные губы тряслись. Балу почти оттолкнул его от себя, отпрянув. Рывком возвращаясь в реальность. Бредовую, тяжелую, морочную, на вкус отдающую опиумной фантазией с горьким привкусом. Внутри он чувствовал себя иначе. Будто кто-то протер запыленное стекло: краски стали ярче, очертания — четче, а в груди разлилось непривычное ощущение легкости, словно он только что пережил маленькое чудо. Миша не знал, сколько прошло времени — минута или вечность. Но открыв глаза, он испуганно прижал пальцы к опухшим от поцелуев губам. Горячая влага остывала на кончиках пальцев. Щеки и уши до сих пор пылали. Смущение затопило его по самую вихрастую макушку. Если бы он мог, он бы наверняка целиком покрылся бардовыми пятнами. Вид у него был самый несчастный на свете. Он чувствовал, что должен что-то сказать, но в голове набатом грохотало собственное сердцебиение. Грудь ходила ходуном. — Ну как? Миша опомнился не сразу, конечно, не по щелчку пальцев и уж точно не мановению волшебный палочки. Сознание фокусировалось постепенно. — Неплохо для первого раза, — похвалил Шура, выглядевший при этом не менее возбужденным. Миша смотрел на него с ожиданием, будто ища подтверждения, что их связь все еще значима. И в этом взгляде было намного больше, чем просто благодарность. Это было признание чего-то важного, невысказанного, но понятного без слов. Он медленно моргнул. — Это ведь ничего не меняет? Между нами? Балу не двигался, словно прислушивался к малейшим оттенкам интонации в его голосе. Потом неопределенно пожал плечами: — Я не знаю. — Я… — короткий выдох, — прости. Он примирительно склонил голову, боднув Шуркино плечо лбом и ткнувшись холодным носом в ямку ключицы. Шура замер, боясь даже дышать. Руки сами собой дернулись было навстречу, чтобы прижать к себе, но так и застыли по-детски неловким жестом, словно споткнувшись о невидимую преграду. Кожей шеи он ощутил жаркое дыхание, и градус бреда резко повысился. — Я знаю, что со мной бывает непросто, — продолжил Гаврила, — что я часто все порчу. — Не говори глупости. — Я чувствую себя золотой рыбкой, которую забыли в аквариуме. Будто смотрю на жизнь со стороны. Слова полились неожиданно, словно прорвали давнюю плотину. В голове вдруг стало пусто и звонко, как в том самом аквариуме — ни мыслей, ни шума, только медленное, размеренное движение воды. Шура не перебивал, давая высказаться. Лишь слегка наклонил голову в его сторону, давая понять — слушает. Ладонь опустилась на теплый затылок, приглаживая жесткие волосы. — Знаешь, — продолжил он тише, — я ведь и сам уже не помню каково это — быть не за стеклом. Привык, наверное. И теперь, когда я это понимаю, не знаю, как выбраться. Или… — он запнулся, — или уже не хочу выбираться. Понимаешь, да? Шура молчал. Но в этой тишине не было осуждения. Скорее — тихое понимание. Конечно, он понимал. С Шурой вообще можно было все, что угодно. Плакать, смеяться, прогуливать занятия и не спать всю ночь, пить пиво и курить на крыше, вместе мерзнуть и делить последнюю сигарету. И даже с ума сойти с Шурой можно. Вдвоем ничуть не страшно. А теперь еще и целоваться. И Шура — преданный как собака — всегда поймет и простит. Пристрелите уже этого блудного пса. — Мне… Мне просто нужно больше времени, понимаешь? — Понимаю. — Почему все так сложно, Шурк? Почему я сам все усложняю? Миша сжимал и разжимал кулаки, пробуя на ощупь бредовую реальность. Его плечи опустились и едва заметно подрагивали. И в этой внезапной расслабленности читалась не слабость, а скорее изнеможение — как у бойца, который наконец опустил оружие. — Мы все так делаем, — ответил Балу, — накручиваем. Додумываем. Боимся. Это нормально. — Но ведь это не так. Не должно быть нормально, — возразил Миша, и в его голосе прорезалась нотка горечи. — Должно быть проще. — Должно, — согласился Саша, и Гаврила встрепенулся, заглядывая в глаза напротив, — но пока не получается. И в этом нет твой вины. Он помолчал, давая словам осесть, а потом добавил: — Знаешь, отдать человеку свое сердце — это самая пугающая вещь на свете. Но если из этого хоть что-то получится, оно того стоит. Он мягко взял его лицо в ладони, поддавшись спонтанному желанию еще немного насладиться этой сказкой. Жил-был Шура Балунов. И был у него лучший друг — Мишка Горшенев. И было у них общее дело. И один на двоих хрупкий секрет, с которым они пока еще не знали, как поступить. Но знали, что это останется настоящей тайной. Весомой. Значимой. Она связывала их крепче любой клятвы, став неприступным оплотом, в который всегда можно было вернуться, чтобы отыскать долгожданное спокойствие. На небе занимался кроваво-красный закат. Окошко царапал снег. На кухне синим цветком горел газ. Пламя в конфорке вздрогнуло, будто от сквозняка, и на секунду стало почти невидимым — лишь иссиня-фиолетовый ободок напоминал о том, что огонь по-прежнему жив. На плите забулькала кастрюлька. Пахло тушеными овощами и немного сырым Питером. А в груди первыми бутонами расцветал восемнадцатый май.