Непробиваемый

Дождь снова забарабанил по стеклам, но на этот раз ритм был иным — не яростным ливнем, смывающим границы, а монотонным, убаюкивающим стуком, будто сама природа пыталась утихомирить бурю внутри человека, сидевшего в гостях. Уён находился не в своей стерильной стеклянной клетке с видом на бездушные небоскребы, а в уютной, слегка захламленной, по-домашнему небрежной квартире Сана. Здесь пахло старыми книгами, жареной лапшой, оставшейся с обеда, и ленивым покоем, которого Уён был лишен. На столе между ними, покрытом потертой деревянной столешницей со следами от кружек, стояли две алюминиевые банки с импортным пивом, конденсат на которых стекал мелкими ручейками. Сан свою уже открыл и отхлебывал время от времени, сидя в растянутом свитере, один локоть опирался на стол. Уён свою даже не притронулся. Он сидел, сгорбившись, как будто невидимая тяжесть давила ему на плечи, уставившись в неровную поверхность стола, где когда-то вырезали что-то ножом. Его пальцы — длинные, сильные, обычно такие уверенные — нервно сжимали и разжимали край столешницы, будто ища точку опоры в материальном мире, который начал расплываться. «Ну, и как там поживает твой личный, эксклюзивный ад?» — Сан отхлебнул пива, наблюдая за ним не мигающими, знающими глазами бывалого солдата, который научился видеть трещины в броне еще до того, как они становились явными. Уён не ответил сразу. Казалось, он собирал воедино разрозненные обломки своих мыслей, набирался мужества, чтобы извлечь наружу ту гниющую, болезненную правду, что разъедала его изнутри, как ржавчина. Тишину нарушал только стук дождя и тихое гудение холодильника на кухне. «Он сводит меня с ума, Сан, — наконец выдохнул он, и голос его прозвучал надтреснуто, хрипло, будто он долго не пользовался им для чего-то, кроме отрывистых команд. — Полностью. Безвозвратно. До самого основания». «Обычное дело для тебя, — флегматично заметил Сан, отставляя банку. — Ты всегда заводишься с пол-оборота, когда дело касается твоих подопечных. Гиперответственность. Профессиональная деформация. Знакомо». «Нет!» — Уён резко встал, стул с грохотом отъехал назад. Он зашагал по маленькой гостиной, загроможденной стопками книг и старым спортивным инвентарем. Его плечи были напряжены, спина — прямая, но в этой прямоте читалась не выправка, а панцирное напряжение. «Не «обычное»! Раньше он был работой. Сложной, раздражающей, выматывающей, но работой. Проблемой, которую нужно решить. Задачей, которую нужно выполнить. А теперь... теперь он повсюду. Он в моих мыслях, когда я пытаюсь сосредоточиться на отчете. Он в моих снах, Сан. В тех снах, от которых я просыпаюсь в холодном поту, потому что не могу его найти, или, что хуже, нахожу и не могу защитить. Он лезет под кожу, в каждый шрам, в каждую трещину, и я не могу... я не могу его оттуда вытащить. Не хочу, черт возьми, но и не могу оставить! Это как... как живая заноза в самом сердце. Больно, когда она там, и невыносимо больно, если попытаться ее вырвать». Он остановился, повернувшись к Сану спиной, глядя на запотевшее от дождя окно, за которым мир растворился в серой дымке. Потом медленно обернулся. Его лицо, обычно такое замкнутое и контролируемое, было искажено такой нагой, неприкрытой агонией, что Сан медленно поставил банку на стол, весь его легкий сарказм испарился, сменившись серьезным, сосредоточенным вниманием. «Что случилось, Уён? Что он сделал?» «Он... он спрашивает меня о сексе, Сан, — Уён фыркнул, но это был горький, надломленный звук, в котором не было ни капли веселья. — Прямо так. Сидим, смотрим кино. И он спрашивает. «Какой секс тебе нравится?» С таким видом, будто интересуется расписанием поездов или погодой на завтра. Без тени смущения. Без игры. С холодным, почти научным любопытством. А я... — он замер, его челюсть напряглась, — я едва не прибил его к стене за это. Не просто пригрозил. Я чувствовал, как внутри все переворачивается, как поднимается что-то древнее, черное. Я хотел его заткнуть. Навсегда». «Но не прибил, — констатировал Сан спокойно, его глаза не отрывались от лица друга. — Ты сдержался. Как всегда». «Нет! — Уён взорвался, сделав резкий шаг вперед. — Я не «сдержался»! Я... я описал ему. В подробностях. Грязных, жестоких, откровенных. Что я с ним сделаю. Чтобы он заткнулся. Чтобы он, наконец, испугался по-настоящему. Увидел монстра и отпрянул. А он...» Уён провел обеими руками по лицу, с силой, будто пытаясь стереть с себя маску, но она была частью кожи. «Он посмотрел на меня таким взглядом... будто я только что прочел ему самую прекрасную поэму в мире. Будто это было все, о чем он когда-либо мечтал. Он не испугался, Сан. Он возбудился, черт возьми! Я видел это. Глаза потемнели, дыхание перехватило. Он испугался на секунду, да, но этот страх... он был сладким для него. Как специя. Я не оттолкнул его. Я притянул еще ближе!» Он снова зашагал, его движения были резкими, порывистыми, полными невыплеснутой, опасной энергии. Он напоминал тигра в клетке, который видит свободу за решеткой, но боится к ней подойти. «Он играет со мной, как кошка с дохлой мышью, только я — мышь! Он установил эти дурацкие правила, этот дурацкий отсчет — «тридцать дней» — и каждый из них для меня... это пытка на дыбе. Я не сплю, Сан. Я почти не ем. Я постоянно на взводе, будто нахожусь на задании с заведенной гранатой в руке. Каждый звук, каждое его движение — это щелчок предохранителя. Но эта граната... она улыбается мне своими глупыми, розовыми губами, смотрит на меня этими огромными глазами, и я не могу разжать пальцы. Не могу бросить. Я держу ее и молюсь, чтобы она не взорвалась, и в то же время жажду этого взрыва, потому что тогда хоть что-то прекратится!» Его голос сорвался на высокой, болезненной ноте. Он остановился, упершись ладонями в стол, склонив над ним голову. Его дыхание было тяжелым, неровным. «А ты уверен, что хочешь ее бросить?» — тихо, почти нежно спросил Сан, не двигаясь с места. Его вопрос повис в воздухе, простой и страшный в своей простоте. Уён замер как вкопанный. Он смотрел в деревянную текстуру стола, но не видел ее. Перед его внутренним взором стояло другое лицо — с взъерошенными волосами, с глазами, полными то дерзости, то бездонной тоски, с губами, которые он сжал тогда так сильно... «Я не должен хонджуна хотеть ее держать, — пробормотал он, и это было уже не объяснение, а исповедь. — Это... неправильно. Он ребенок. Игрушечный солдатик в мире взрослых войн. У него вся жизнь впереди, университеты, путешествия, светские рауты, настоящая любовь... Он немного повзрослеет, оглянется и поймет, что я... что я самый плохой, самый токсичный вариант из всех возможных. Я — тупик. Я — конец». «Он почти совершеннолетний, — мягко напомнил Сан. — Всего пара недель. И он, судя по всему, прекрасно знает, чего хочет, даже если выражает это как слон в посудной лавке. Может, пора перестать прятаться за этот аргумент, а? Он устарел». «Это не аргумент, Сан, это факт!» — Уён выпрямился, обернулся, и в его глазах бушевала настоящая буря — вихрь страха, вины, желания и ярости на самого себя. «Но дело даже не в возрасте, понимаешь? Дело во мне! Я... я не тот человек, который может дать ему то, что ему на самом деле нужно. Нужно тепло, безопасность, какая-то здоровая, нормальная любовь. А я — разрушение. Я — боль в чистом виде. Я тот, кто приносит плохие новости, кто стоит в дверях и говорит «ваш сын не вернется», кто оставляет за собой шрамы, а не цветы. А он... — его голос вдруг смягчился, стал почти болезненно нежным, — он как этот чертов одуванчик, который я ему тогда принес. Яркий. Наивный. Простой. Кажется, дунешь — и он разлетится. Я принесу его в свой мир, и он завянет. Я его сломаю. Своими руками. И на этот раз... на этот раз я этого не переживу». «Ты действительно так думаешь?» — Сан поднял одну густую бровь, его взгляд стал пристальным, анализирующим. «Парень, который пережил публичный развод двух акул бизнеса, который годами был эмоциональной разменной монетой, который выдерживал твои ледяные взгляды и отточенную грубость, который устроил пьяный дебош в клубе и выжил после этого... он хрупкий? По-моему, он крепче титановой брони. Он не ломается, Уён. Он гнется. Приспосабливается. И, кажется, единственное, что может его сломать по-настоящему, — это не твоя «тьма», а если ты его сейчас отвергнешь. Если ты дашь ему все эти месяцы надежды, а потом скажешь «нет, я слишком опасен для тебя». Вот это будет предательство. Вот это его сломает». Уён слушал, его грудь тяжело вздымалась, как будто он только что пробежал спринт. Слова Сана, лишенные прикрас, били прямо в цель, в самое больное место. Он всегда видел себя угрозой. А Сан предлагал взглянуть иначе: его отказ мог стать большей угрозой. «Он говорит, что хочет всю мою тьму, — прошептал Уён. — Всех моих демонов. Каждого. Но он не понимает, о чем просит. Это не романтично. Это не красивые стихи о бурях. Это грязь, Сан. Это холодные ночи, паранойя, приступы ярости, которые я едва сдерживаю. Это шрамы, которые не на коже, а внутри. Я покажу ему их, и он сбежит. Или... или того хуже. Он примет их. Впустит в себя. И они поглотят его. Я видел, как это происходит. Я не переживу этого снова, Сан. Не с ним. Не с его лицом». Он подошел к столу и, наконец, с резким, шипящим звуком открыл банку с пивом. Пена хлынула через край, обливая его пальцы. Он не обратил внимания, сделал несколько больших, жадных глотков, будто надеясь, что холодная горечь смоет ком в горле. «Я пытался оттолкнуть его. По-всякому. Грубил. Кричал. Объяснял, какой я неподходящий. Ничего не работает. Он как сорняк, пробивающийся сквозь асфальт. Упрямый, живучий, невероятный. И я... — его голос снова надломился, в нем появилась хриплая, влажная нота, — я больше не хочу его вырывать. Я смотрю на этот сорняк, и мне хочется, чтобы он рос. Цвел. Заполонил собой все пустое пространство вокруг. Но я боюсь, что моя почва... что она для него ядовита. Что я отравлю его корни, и он погибнет, и это будет моя вина. Снова». Сан внимательно смотрел на него, его обычная грубоватая манера сменилась на редкую, глубокую серьезность. «Ты очень много говоришь о нем, Уён. О том, что ему нужно, что для него плохо, что для него хорошо. А что насчет тебя? Отбрось на секунду этот проклятый долг. Отбрось страхи и сценарии апокалипсиса. Забудь про Шихёна. Спроси себя самого, здесь и сейчас: чего ты хочешь? Просто ты. Чон Уён. Человек, а не солдат или охранник.» Уён опустил голову. Ответ был настолько простым, таким очевидным и одновременно таким невозможным, что его было страшно выговорить вслух, будто это заклинание, которое материализует и тут же разрушит мечту. «Я хочу его, — прошептал он. Так тихо, что слова почти потонули в стуке дождя. Но Сан услышал. «Я хочу просыпаться и видеть его первым. Не по мониторам, не через дверь. Рядом. Хочу быть тем, кто защищает его не потому, что так прописано в контракте, а потому что не может иначе. Потому что он стал частью... частицей меня. Хочу, чтобы он смотрел на меня так, как смотрит иногда сейчас — будто я не тень, не функцию, а человека. Будто я что-то значу. Не как специалист. А как... просто как я. Но это же эгоизм чистой воды, Сан. Потому что, получив это, я могу все разрушить. И тогда я потеряю не просто подопечного. Я потеряю... все». «Любовь — это всегда риск, друг, — мягко сказал Сан, откидываясь на спинку стула. — Слепой, дурацкий, безрассудный риск. А ты последние годы вообще не рисковал. Ты просто существовал. Ты построил бункер и замуровал себя в нем. Может, пора, наконец, высунуть голову? Да, наверняка будет страшно. Да, ты, возможно, ошибешься. Набьешь шишки. Но скажи честно: разве то, что ты чувствуешь сейчас — эта внутренняя гражданская война, эта пытка неопределенностью — разве это лучше? Разве это жизнь?» Уён поднял на него глаза. И в этих обычно таких сухих, строгих глазах, стояла влага. Слезы. Он не позволял себе плакать. Не с того самого дня, когда нашел Шихёна в той тихой, слишком тихой комнате. Слезы были непозволительной роскошью, признаком слабости, которая могла стоить кому-то жизни. Но сейчас, в этой безопасной, захламленной квартире, под стук дождя, перед единственным человеком, которого он хоть как-то считал другом, дамба дала трещину. «Я не знаю, как это делать, Сан, — его голос был хриплым, сдавленным от сдерживаемых рыданий. — Я не знаю, как быть... любовником. Партнером. Мужчиной в обычных, мирных отношениях. Я знаю, как быть солдатом. Тюремщиком. Нянькой с пистолетом. Я знаю, как держать дистанцию, как подавлять, как контролировать. А как... как просто быть? Как отпустить? Как довериться тому, что кто-то может видеть меня таким и все равно... хотеть остаться?» «А он, кажется, готов научить тебя, — сказал Сан, и в его голосе прозвучала легкая, ободряющая улыбка. — Своими дурацкими правилами, своими прямыми, как удар ножа, вопросами, своим упрямством. Он лезет в твою крепость не с тараном, а с ключом, который, похоже, сам же и выковал. Доверься ему. Хотя бы попробуй. И, что самое сложное, — доверься себе. Ты не тот беспощадный монстр, каким себя воображаешь. Ты просто человек. Сильный, искалеченный, запуганный собственной силой человек. Который, наконец, позволил себе почувствовать что-то настоящее. И испугался этого больше, чем любого боя». Уён выпил остатки пива залпом и поставил пустую банку на стол с глухим, финальным стуком. Он чувствовал себя опустошенным, вывернутым наизнанку, как раковина после шторма. Но в этой опустошенности была странная, непривычная легкость. Как будто он вывалил перед другом мешок с окровавленными, острыми камнями, который таскал за спиной все эти годы, думая, что они — часть его скелета. «Он повесил на холодильник счетчик, — вдруг сказал Уён, и на его строгих, усталых губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Слабое, едва живое, но настоящее. — До моего личного, обещанного апокалипсиса осталось четырнадцать дней. Он каждый день зачеркивает цифру. С таким видом, будто ведет обратный отсчет до Нового года». Сан рассмеялся — громко, искренне, по-дружески. «Ну, тогда тебе, дружище, стоит все-таки подготовиться. Не только морально. Сходи, купи приличных презервативов. Не эти армейские, толстые как велосипедная камера. И, может быть, прочти пару книжек. Не инструкции по ближнему бою. Что-нибудь... для вдохновения». Уён фыркнул, но кивнул. Это был кивок не согласия с советом, а скорее признания того, что друг его услышал. Понял. И не осудил. Когда он вышел из квартиры Сана, дождь уже почти прекратился, превратившись в мелкую, колючую изморось. Воздух, промытый ливнем, был холодным, свежим и невероятно чистым. Он вдыхал его полной грудью, чувствуя, как он заполняет легкие, вытесняя затхлый запах старых страхов. Он не нашел всех ответов. Страх, огромный, тенистый зверь, никуда не делся, он просто отполз в угол, притих, но не исчез. Зато теперь, рядом с этим страхом, поселилась крошечная, но невероятно упрямая надежда. Хрупкий, как одуванчик, росток. И, возможно, этого сейчас было достаточно. Не чтобы победить, а чтобы перестать сражаться впустую. Чтобы сделать следующий шаг. Не прыжок в пропасть. Всего один, осторожный, дрожащий шаг. Навстречу Хонджуну. И — что, может быть, было страшнее всего — навстречу тому человеку, которым он мог бы стать, если бы позволил себе перестать быть только Чон Уёном, охранником. Если бы позволил себе быть просто Уёном.