Гнилой плод войны

      Воздух Болотного переулка после полуночи был физической субстанцией, впитывающей в себя запахи гниющих магических ингредиентов, дешевого огненного виски и немытых месяцами потных тел. Сюда, в это пульсирующее нарывами место на теле Лондона, не ступала нога благородного волшебника. Сюда приходили только те, кому некуда больше идти. Или те, кто пришел за такими, как они.       Молодая женщина, плотно закутанная в безликий темный плащ из грубой маггловской шерсти, стояла у ржавой водосточной решетки, ведущей в никуда. Ее каблуки – практичные, низкие, чужие – отбивали нервную, дробь по мокрой булыжной мостовой.       Тук-тук.       Тук-тук.       Не ритм, а судорожная аритмия собственного страха, отдающаяся эхом в ее висках. Ее терпение, и без того растянутое тоньше паутины и уже порвавшееся в двух местах, готово было лопнуть окончательно, оставив лишь голую, дрожащую истерику. Но иного выхода не было. Такую грязную, вонючую, унизительную возможность упускать было нельзя. Цена вопроса была выжжена у нее на сетчатке: ее собственная жизнь, превращенная в бесконечное ожидание удара в спину.       Она нервно озиралась, и ее движения были не плавными поворотами головы, а резкими, птичьими рывками. Взгляд выхватывал из полумрака обрывки теней, и каждая из них тут же достраивалась в ее воспаленном воображении до фигуры с палочкой наготове. Справа – сгорбленная фигура в лохмотьях копошилась в груде мусора. Ее пальцы инстинктивно сжали древко палочки, спрятанной в складках плаща. Чуть позади скрипнула дверь. Она вздрогнула всем телом, резко обернувшись, готовая к броску, к крику, к удару.       — Ступефай!       Заклятие вырвалось из ее глотки сдавленным, хриплым шепотом прежде, чем она сама успела понять, что делает. Багровый луч ударил в тень, сгустившуюся в арке напротив. Тень ахнула, рухнула и затихла. Это оказался не убийца, а пьяный гоблин, справляющий нужду. Гермиона застыла, слушая, как ее собственное сердце колотится о ребра, как молот. Рука дрожала.       Боже, во что я превратилась?       Она двинулась дальше, заставляя ноги подчиняться. Плащ цеплялся за выступы кирпичей, за кованые решетки подвалов. И главное – ее волосы. Те самые непослушные, пышные каштановые волны, которые когда-то были ее невольной визитной карточкой, а теперь стали проклятием. Они не помещались под капюшон. Прядь выбивалась у виска, влажная от лондонской сырости, другая вырывалась на затылке, третья лезла в глаза. Она снова и снова засовывала их дрожащими пальцами под ткань, чувствуя, как они тут же, словно живые, стремятся наружу. Каждый вышедший на свет локон казался ей маяком, мишенью, криком: «Это я! Смотрите! Это Грейнджер!»       Она свернула в еще более узкий проулок, где стены почти смыкались над головой. Здесь пахло мочой и другими отходами, вызывающими порывы к рвоте. Где-то вверху хрипело маггловское радио, за стеной слышались пьяные крики.       Она шла, прижимаясь к стене, стараясь слиться с ней. Проходила мимо забитых досок на окнах, мимо дверей, из-под которых сочился желтоватый, подозрительный свет. Ее мозг, тот самый, что когда-то выстраивал логические цепочки для спасения мира, теперь работал только на одну задачу: сканировать угрозы.       Треск шагов позади? Возможно, преследователь.       Шипение пара из трубы? Может быть, сигнал.       Мерцание света? Западня.       — Ступефай! — снова прошипела она, когда из-за угла внезапно вывалилась крупная фигура. На этот раз это был просто бродяга, несший охапку тряпья. Он рухнул в лужу, не успев издать звука.       — Прости, — беззвучно прошептали ее губы, пока ноги уже несли ее прочь, дальше, глубже в эту гниющую кишку города. — Прости, прости, прости.       Она дошла. Цель была перед ней: неприметная, почти слепая дверь в кирпичной стене. И вид этого места, этого финального унижения, куда она должна была спуститься ради спасения, вызвал в ней не отвращение, а странное, леденящее спокойствие.       «Кровь жизни».       Место, где можно было спрятаться от всего.       Дно.       И отсюда, как она безумно надеялась, можно было оттолкнуться.       Она выпрямила спину, сделала последний, глубокий вдох, в котором смешались все запахи страха и гнили. И шагнула вперед, чтобы постучать. Чтобы продать душу. Чтобы начать свою собственную, тихую, грязную войну.       Скрип ржавых петель вырвал ее из тягостного раздумья. Из проема вылезло нечто, больше похожее на неудачный эксперимент по скрещиванию тролля с гриндилоу. Охранник был огромен, обрюзгл и от него несло потом и забродившим дешевым пивом. Его крошечные глазки-щелочки медленно, с тупым вожделением, охватывали ее фигуру, спрятанную под плащом.       — Пятьдесят галлеонов, — прохрипел он, и голос его звучал как скрежет камня по камню. — Сотня, если захочешь остаться подольше. Обсудить дела.       Он похабно ухмыльнулся, обнажив ряд кривых, почерневших зубов, и показал руками отлично знакомый ей еще со школьной скамьи маггловский жест, недвусмысленно намекающий на его представления о «делах».       Внутри у нее все сжалось в тугой, холодный комок отвращения. Но на лице не дрогнул ни один мускул. Она сунула руку в складки плаща, достала кошелек и молча отсчитала монеты. Передавая их, она постаралась не коснуться его жирных, покрытых грязью пальцев.       — Недолго, — бросает она коротко, и ее голос звучит чужим, отстраненным тоном.       Охранник с неохотой пропускает ее внутрь. Тьма поглотила ее целиком, и на несколько секунд она ослепла, пока глаза не привыкли к полумраку. Воздух внутри был еще тяжелее, пропитанный дымом и алкогольными парами. В углу кто-то хрипел и кашлял, около дверей двое о чем-то невнятно спорили, не обращая на нее никакого внимания.       И тогда она увидела его.       Он сидел за столиком в самой дальней, самой темной нише, почти сливаясь с тенями. Перед ним стояла почти полная кружка, а сам он уставился в стену, словно пытался прожечь в ней взглядом дыру наружу, к свободе, которой ему было не видать.       Сердце ее бешено заколотилось, застучало в висках набатом. Вся ее выстроенная хлипкая защита дала трещину. Вот он. Цель ее унизительного паломничества. Тень великого имени. Призрак ее прошлого.       Она резко шагнула вперед, и тусклый свет коптящей факельной чаши выхватил из мрака ее лицо. Капюшон соскользнул на плечи.       — Скучал, Малфой? — Голос сорвался на ледяную, сдавленную хрипотцу.       Он вздрогнул и отпрянул, будто увидел не призрак, а самого воплощенного ужаса. Его глаза, давно привыкшие к темноте, расширились, вбирая в себя ее образ, пытаясь осмыслить невоплотимое. Бледность его кожи, и без того заметная, стала просто мертвенной.       — Это... невозможно, — выдохнул он, и в его голосе прозвучал не просвет, а новая, более глубокая степень отчаяния.       — Возможно все, — парировала она, заставляя себя дышать ровно и глубже. — Особенно когда на кону стоит твоя жалкая шкура. И моя.       Его взгляд метнулся к выходу, к охраннику, который с тупым, сонным интересом наблюдал за их немой сценой, явно разочарованный скоротечностью ее визита.       — Я... я не знаю эту женщину, — пробормотал Драко, и это прозвучало настолько слабо и неубедительно, что даже тролль фыркнул.       Уголок ее рта дернулся в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья.       — А всего пять лет назад ты знал меня лучше, чем кто-либо. Помнишь? — ее голос стал тише, ядовитее. — «Грязнокровка». Выучил наизусть. Кажется, даже во сне повторял.       Не давая ему опомниться, оправиться от шока, она схватила его за локоть. Пальцы впились в потертую, засаленную ткань его мантии. Она почувствовала под тканью кость, слишком острую, слишком хрупкую. Она с силой оттащила его глубже в нишу, подальше от любопытных ушей.       — Внимательно слушай и не перебивай, — выдохнула она ему прямо в лицо. Дыхание сперло, сердце колотилось где-то в горле, глотая слова. — Я здесь, чтобы стать предателем. Колоссально, подло и окончательно. И твоя спасенная шея станет в этом приятным бонусом.       Он попытался вырвать руку, инстинктивно, но она вцепилась мертвой хваткой. Ее хватка была отточена годами страха, и сейчас этот страх давал ей силу, о которой она и сама не подозревала.       — Ты... предать? Кого? — в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с пробуждающимся, грязным интересом хищника, учуявшего в воздухе запах крови и возможности.       — Того, кто доверяет мне больше жизни. Но это не имеет никакого значения, — отрезала она. — Имя тебе ничего не даст, кроме лишнего повода для паники. Просто знай, что это того стоит.       Он замер, вглядываясь в ее лицо, выискивая ложь, насмешку, ловушку. Но находил только ледяную, выжженную решимость.       — Малфой, слушай меня! — ее голос снова зазвучал резко, срываясь. Она наклонилась еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. В его глазах, таких же широких и испуганных, она увидела отражение собственного животного ужаса, того самого, что грыз ее изнутри все эти пять лет, каждый день, каждую ночь. — За Гарри все равно когда-нибудь придут оставшиеся в живых Пожиратели. Рано или поздно. Я просто ускорю это. С максимальной выгодой для нас.       — А твоя выгода в чем? — спросил он, и в его вопросе прозвучал все тот же цепкий, меркантильный интерес Малфоев.       — Это не важно, — отмахнулась она, но внутри все сжалось. Было важно. Слишком важно.       — Они придут за ним, Драко, — прошептала она, и имя сорвалось с ее губ само собой, поразив их обоих. — А потом придут за всеми, кто был с ним рядом. За мной. Ты думаешь, я хочу сидеть и ждать, когда мою дверь выбьют? Ждать, что они сделают со мной, прежде чем убить? Со мной, Драко? Со мной, которая столько их дружков отправила в Азкабан и в гробы?       Голос снова предательски задрожал, и она с лютой ненавистью к самой себе это заметила. Ненавидела свою слабость, свой страх, который вел ее сюда, на это дно.       Он молчал, изучая ее. Казалось, он видел не ее, а все ее ночные кошмары, воплощенные в жизнь.       — Ну и сука же ты, Грейнджер, — наконец выдохнул он, и в его тоне не было ни капли осуждения. Было понимание. Почти что уважение, вывернутое наизнанку.       Горький комок подкатил к горлу.       — Да, — прошептала она, отводя взгляд в сторону, в грязный угол. — Сука. Зато живая. И на свободе. Я пережила войну не для того, чтобы сгореть в собственном доме через пять лет после победы. Я сдохнуть могу в любой момент! И ты тоже.       Он тяжело сглотнул. В его глазах мелькала внутренняя борьба. Старая гордость, страх, азарт и та самая, знакомая с детства готовность пойти на все ради самосохранения.       — А совесть тебя потом не замучает? — спросил он почти шепотом, и в этом вопросе была тень той мальчишеской бравады, что уже давно выцвела.       — Что такое «совесть»? — с горьким сарказмом переспросила она, смотря на него прямо. — Это съедобно? Она согреет ночью? Она защитит от заклятия Круциатус?       — Понятно, — он опустил глаза. — Грейнджер, если я скажу тебе, что против сделки, то… — начал он, но она грубо перебила его. Терпение лопнуло.       — То я скажу тебе идти в зад, Малфой. Сиди здесь и жди, когда за тобой придут. Думаешь, они будут с тобой церемониться? Сын предателя, который их же и сдал? Ты для них даже не пешка. Ты – разменная монета.       Он сжал кулаки, костяшки побелели.       — Даже если я против, то ты сдашь Поттера, так?       В ее глазах вспыхнул холодный, нечеловеческий огонь.       — Я тебя вытащу отсюда любыми способами. Даже если придется сдать Поттера, всех Уизли и самого Мерлина. Мне нечего терять. Ты понял меня? Не-че-го.       Он подошел обратно к своему столу, сел на стул и откинулся на спинку стула. По его лицу пробежала тень. Казалось, он искал последний аргумент, последнюю соломинку.       — А ты не думала, что он и на этот раз победит? — спросил Драко, и его голос прозвучал с какой-то странной, почти болезненной надеждой. Как будто даже здесь, на самом дне, в нем теплилась искра веры в того самого мальчишку-спасителя, которым тот никогда для него не был.       Гермиона фыркнула. Звук получился сухим и колючим, как щепка.       — Их много. А он один. Уизли не в счет, — она отчеканила каждое слово, будто забивала гвозди в крышку собственного гроба. Взгляд ее был остекленевшим, устремленным куда-то в стену за спиной Драко, но видящим не ее, а будущее, которое она себе нарисовала. Кровавое и неизбежное.       Она медленно перевела на него глаза. В них не было ничего от той девочки с пушистыми волосами и горящими глазами, что когда-то верила в дружбу, храбрость и доброту. Там была только пустота, выжженная страхом.       — Подумай, Малфой, кто теперь захочет жертвовать собой ради него? — Она сделала паузу, давая вопросу повиснуть в спертом, прокуренном воздухе между ними. — Учитывая, что опасности, как таковой, больше нет. Мы победили. Все живы, все здоровы, у всех есть ради чего жить. Кто захочет умереть за призрак прошедшей войны?       В ее голосе прозвучала не просто констатация факта. Они победили и объявили мир. И этот самый мир сделал их мягкими, трусливыми, эгоистичными. Она предлагала ему не просто сделку. Она предлагала новую, уродливую правду.       — Ну и что ты планируешь? — спросил он. Любопытство победило страх.       — Я свяжусь с тобой. Позже. Будешь ждать моего знака, — ответила она коротко, уже отстраняясь, натягивая капюшон, готовясь снова раствориться в темноте.       Ее взгляд скользнул по его убогому убежищу – запыленные склянки на покрытых жиром и рвотными массами столах, дырявая, когда-то дорогая мантия, брошенная небрежно на спинку стула, его собственная худоба и мертвенная бледность. В ее взгляде не было ни жалости, ни отвращения. Был холодный, безжалостный аудит. Оценка актива.       — Малфой? — ее голос прозвучал громче, нарушая молчание, как щелчок взведенного курка.       Он вздрогнул, будто выдернутый из глубокого ступора.       — М-м? — он не посмотрел на нее, уставившись в какую-то трещину на каменном полу, словно пытаясь разгадать ее тайну.       Она сделала шаг вперед, ее тень снова накрыла его, больше не как утешительница, а как палач.       — Ты выглядишь жалко, — констатировала она, и в ее голосе прозвучало не оскорбление, а факт. — Но ты возмужал.       Его голова резко поднялась. В глазах, всего на секунду, вспыхнула знакомая, старая ярость Малфоя – оскорбленного, задетого за живое аристократа. Но почти сразу же она схлынула, погашенная всепоглощающей усталостью, голодом и тем самым возмужанием, о котором она только что сказала. Он не стал огрызаться. Он не стал кричать о своей крови. Вместо этого он горько усмехнулся, и его взгляд скользнул по ее лицу, ее простой, поношенной одежде, ее сжатым в белых костяшках кулакам.       — Выгляжу жалко? — он парировал, но беззлобно, с какой-то новой, обретенной ясностью. — Ну что ж, Грейнджер, добро пожаловать в клуб. Тебя тоже война и мирная жизнь по-своему отутюжили. Признайся, ты ведь смотришь в зеркало и видишь совсем не ту девочку, что выиграла войну.       Она замерла. Его слова попали в самую точку, в ту самую рану, которую она старательно игнорировала.       — Я выиграла битву, но не войну, — выдохнула она, и в этих словах был не просто цинизм, а усталая, выстраданная правда, вывернутая наизнанку. Вся ее послевоенная жизнь – это не триумф, а долгое, унизительное отступление. Разрыв с Роном, отдаление от Гарри, ночные кошмары, паранойя… Это и была ее настоящая война. И она ее проигрывала.       Он рассмеялся. Коротко, сухо, беззвучно. Лишь плечи чуть вздрогнули.       — И тем не менее ты все такая же сильная и пугающая, — он усмехнулся, и его взгляд скользнул по ее лицу, будто заново составляя ее портрет, стирая старые черты и прорисовывая новые. — Только теперь твоя сила не в заклинаниях и не в друзьях. Она вот в этом. — Он сделал широкий, размашистый жест рукой, указывая на все ее существо. — В готовности сжечь все дотла, включая саму себя. Это... впечатляет.       Он откинулся назад на своем стуле, и в его позе, в этом движении, внезапно проступила не новая расслабленность, а старая, надменная манера, оценивающего диковинного, опасного, но невероятно ценного зверя.       — Ладно, Грейнджер, — сказал он, и его голос обрел неожиданную твердость. — Ты поймала меня на слабости. На страхе. На этом... — он махнул рукой вокруг, с неподдельным отвращением окидывая взглядом свое убогое пристанище, — ...убожестве. Твое предложение отвратительно, гениально и единственно возможно. — Он посмотрел на нее прямо, и в его глазах уже не было ни страха, ни колебаний. Был только холодный, отточенный расчет, тот самый, что веками оттачивали его предки. — Говори. Что мне нужно сделать?       Она выдержала его взгляд. Внутри все пело и трещало от напряжения, от ужаса и странного, непонятного возбуждения. Первая битва была выиграна.       — Жди, — бросила она коротко и, развернувшись, пошла к выходу, не оглядываясь. Спиной она чувствовала его тяжелый, пристальный взгляд.       Он смотрел ей вслед. Смотрел на женщину, которая пришла к нему в самый темный час и предложила не спасение, а сделку с дьяволом. И впервые за долгие годы на его лице появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Горькую, кривую, опасную.       Он был в игре. Снова.