Светотень героя

В комнате пахло пылью, плотные шторы наполовину закрыты, а между ними пробивается яркое утреннее солнце. На столе, среди нагромождённых блокнотов, разряженных батареек и стопки распечатанных статей о пробуждении причуд, лежала маленькая зелёная камера со всех сторон обклеенная наклейками со Всемогущим. Изуку внимательно вглядывался в её небольшой объектив, протирая корпус большими пальцами , как будто она была чем-то священным, чем-то, что связывало его с давно ушедшим прошлым. Камера была его первым и единственным подарком от отца — не по доброте, а «чтобы ребёнок не мешался со своими разговорами». Ему было восемь. Достаточно, чтобы понимать многое, и слишком мало, чтобы принять то, что его мир постепенно сжимался до размеров этой комнаты. Родители снова ссорились внизу. Голоса — резкие, и всё менее знакомые, переходящий на визг—мамин и нечленоразборный рёв—отца. — Я женился на тебе ради ребёнка! Хотя бы это могла бы понять! — кричал отец. — А теперь ты уходишь, потому что он "не выдал причуду"? Да тебе просто нужен повод! — Инко была в истерике, голос сорвался. — Ты думаешь, я этого не боюсь?! Изуку сжал камеру сильнее. В детстве мальчик любил подолгу смотреть в видоискатель и направлять камеру на разные предметы. Не потому, что хотел стать фотографом — вовсе нет. Ему просто нравилось, как мир становился маленьким, ровным, квадратным. Управляемым. В видоискателе всё было аккуратнее, чем в жизни, и даже собственные страхи казались чуть дальше, чем есть на самом деле. Когда-то он верил, что если у него появится причуда, всё снова станет нормально: родители будут разговаривать друг с другом спокойнее, мама перестанет пить, отец… хотя бы перестанет смотреть на него так, будто он — ошибка. Но прошло уже три года — и ничего не менялось. Он знал наизусть сотни роликов «Как пробудилась моя причуда». Рассказы профессиональных героев, школьные интервью, видео с дешёвых телефонов — он смотрел всё. Даже те, у которых не было и 5 просмотров. Он сжимал кулаки, повторял за героями их жесты, пытался поджечь свечу дыханием, двигал карандаши взглядом, держал, игнорируя боль, ладонь над огнём в надежде погасить пламя, а после падал на кровать с очередным разочарованием. Но ничего. Он попробует снова. --- Когда Изуку исполнилось девять, родители развелись. Мальчик не плакал, хотя новость была тяжёлой. Он давно понял, что семья распадётся. Родители постоянно ругались, обвиняя друг друга и даже сына. Мать считала, что развод случился из-за Изуку и не уставала ему об этом напоминать. Они переехали в квартиру, которая была намного меньше прежнего дома. Жизнь стала труднее. Изуку пришлось привыкать к новым правилам: теперь нужно было следить за настроением мамы. Иногда она кричала, иногда плакала. Нужно было уметь вовремя уйти, чтобы избежать ссоры. А ещё научиться успокаивать её, когда она напивалась. Постепенно Изуку начал ощущать постоянное чувство одиночества и беспомощности. ___ В тот день всё было как обычно: грязная посуда в раковине, несколько пустых бутылок у входной двери, мать, спешащая на работу, и он — с маленькой зелёной пластмассовой камерой. Со временем она сильно износилась: старые наклейки либо отклеились, либо рисунок на них полностью стёрся, и на их месте появлялся второй, а иногда и третий слой новых наклеек со Всемогущим, перекрывающих прежние. Он чувствовал в ней защиту и безопасность: как будто пока он смотрит через объектив, с ним ничего не случится. Камера была его другом, то что он запечатлевал на ней навсегда застывало в одном моменте и становилось его собственностью, которая не могла навредить. Это произошло на окраине Мусутафу, возле старой заброшенной стройки, куда он свернул по дороге из школы, когда услышал крики, увидел пробегающих мимо прохожих — и, как это часто бывало, не смог уйти. Любопытство было его и силой, и слабостью одновременно. Злодей выглядел не так, как Изуку ожидал. Это был не монстр, не мускулистый гигант, а почти обычный мужчина — высокий, жилистый, с хищной пластичностью движений, будто кошка, решившая, что теперь она человек. Как позже писали в новостях, его причуда называлась «Узловые Нити»: из подушечек пальцев выходили полупрозрачные нити, похожие на тонкие жилы, которые могли двигаться словно живые, обвивать предметы и людей, натягиваться, резать, связывать и менять направление в ответ на движение и желания владельца. Он управлял ими так, будто дирижировал невидимым оркестром. Герои окружили его, но боялись подойти ближе: нити, вечно колышущиеся вокруг, были слишком быстрыми, точными и опасными, чтобы что-либо сделать. Изуку смотрел на расстоянии, сжимая в руках старую потёртую камеру. Он дрожал — и всё же, как всегда, не мог уйти. Слишком многое хотелось увидеть. Слишком сильно его тянуло к героям — и слишком не давала покоя мысль, что он хоть как-то должен помочь. Злодея загоняли к краю площадки, герои наступали всё плотнее. Нити хлестали воздух, ударяя по металлическим балкам, оставляя глубокие ровные порезы в стали и трещины в асфальте. Мужчина отпрыгнул назад, вытер кровь капающую с его подбородка — он ухмылялся. — Ловко, — хрипло сказал злодей. — Но вы опоздали. Мальчик подошёл ближе, пробрался между взрослыми, увёрнулся от руки полицейского, который хотел оттолкнуть его назад. Злодей поднял голову. Его лицо было в крови, уголок рта рассечён. Взгляд на секунду задержался на Изуку. Детский, слишком маленький силуэт с камерой в руках. Случайность, ошибка, никто. Он хрипло рассмеялся. — Фотографируешь? Глаза злодея слегка расширились, и он посмотрел прямо в объектив. — Снимай. Пусть всё увидят человека, что сильнее любого из вас. Он расправил плечи, будто позировал. Изуку поднял камеру. Он сам не понял почему. Может, хотел запечатлеть человека с сильной причудой. Может — себя на фоне отчайно сражающихся героев. Может — того, кто обратил на него внимание во всей этой суматохе. Полиция стояла позади злодея , никто не смотрел в камеру. На снимок попадал только он — полностью, чётко. На секунду сердце Изуку забилось так громко, что он услышал его в ушах. Его пальцы нажали кнопку. Щёлк. Нити злодея бешено захлестали, разрушая всё, что было у них на пути. Мужчина судорожно выгнул спину, скрючился, выбросил руки вперёд — нити начали натягиваться и... лопнули. Одна за другой, со звуками, похожими на рвущуюся титиву. Истошный крик, а затем — взрыв, резкий, короткий, словно внутри злодея что-то схлопнулось. Тело упало на бетон, как безжизненная кукла. Герои застыли. Прохожие закричали. Кто-то звал скорую, кто-то полицию. А Изуку смотрел на фото на маленьком экранчике камеры. На ухмыляющееся лицо пойманное его объективом. На убийственно чёткий кадр "за секунду до". И впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. Не за себя. За то, что он сделал. Полицейские заметили его позже — стоящего в стороне, белого как мел, с расширенными зрачками. Мальчик не слышал, как его звали, не отвечал, когда к нему наклонились. Он просто смотрел на своё отражение в погасшем дисплее камеры и ничего не видел перед собой. Изуку 10 и сегодня умерла его в детская вера в то, что он может стать героем, просто стараясь сильнее остальных. Он не хотел силы, которую невозможно контролировать. Он не хотел причуды, которая убивает. Он не хотел знать, что именно он стал причиной чьей-то смерти. ___ Изуку не помнил как вернулся домой и закрывал ли он дверь. Он отключился в ту же секунду, как его тело приняло горизонтальное положение. И провалился в чужую жизнь. Мальчик видел вспышки чужих воспоминаний: запах дыма, темноту подвалов, лица людей, которых злодей ранил, страх, жестокость, боль, одиночество. Изуку видел крошечные моменты детства — и последние мгновения, когда он улыбнулся в камеру. Щёлк Изуку проснулся резко, словно кто-то толкнул его изнутри. Жадно втягивал воздух, но не мог сделать ни единого вдоха. Кожа ощущалась чужой, хотелось содрать её, Изуку со всех сил вцепился ногтями в свои плечи и начал раскачиваться с закрытыми глазами — привычка и способ успокоиться со времён затяжных родительских сор. Мальчику казалось, что он всё ещё внутри чужого тела. "Если это моя сила, значит, я опасен". "Если она сработала случайно, то она может сработать снова". "Если я опасен… тогда я не могу жить как раньше". "Но это не моя вина… тогда что это было?" Каждый вопрос тянул за собой новый, и мысли смешивались между собой, как спутанные нити, от которых не было спасения. Он боялся снова взять в руки камеру. Боялся даже взгляда в зеркало — вдруг что-то изменится, вдруг он увидит в отражении не себя. В голове у Изуку начал разворачиваться длинный бесконечный монолог — один мысленный клубок за другим, без пауз и логики, как будто кто-то включил радио, где одна станция наложилась на другую и все говорили одновременно. Он вновь видел кадр с той фотографии, слышал в ушах треск рвущихся нитей, чувствовал чужую радость и чужой страх, и каждый из этих фрагментов подпирал одну мысль: «Это произошло из-за меня». Он перебирал все возможные оправдания, искал любое совпадение, которое могло бы снять с него вину: «злодей был ранен», «он убил себя сам», «может, это перенапряжение от собственной причуды», «может, это была сила кого-то другого» . А ещё сильнее он боялся того, что в глубине души он отчайно желал иметь причуду, ждал её появления. И если всё это правда — то мечта обернулась кошмаром, который теперь живёт под его кожей. Он думал о маме — о том, как она годами повторяла, что всё плохое происходит из-за него. И это чувство вины въелось так глубоко, что стало почти привычным, словно часть него самого. Теперь же оно переплеталось с другим, ещё более тяжёлым страхом: а вдруг она была права? А вдруг он действительно несёт угрозу, даже если сам этого не хочет? Мысли упирались в то самое старое видео со Всемогущим, которое он смотрел тысячи раз. На нём герой всегда уверенно стоял между людьми и опасностью, и никто не погибал, никто даже не выглядел испуганным — только восторг и надежда. Герои на экране были спокойными, собранными, неподвижными внутри и снаружи, как скалы, и их сила не разрушала, а удерживала мир от падения. Он почти заставил себя поверить, что это просто нервный срыв, что после буллинга и постоянного напряжения было логично что-то выдумать, додумать, перепугаться. Но чем дольше он прокручивал в голове вчерашний инцидент, тем сильнее его накрывало ощущение, что его сила может не быть тем контролем и щитом, что он так желал, она принесёт лишь страдания.