Хороший мальчик

После каждого такого «сеанса», когда кровь Люцифера вновь возвращала его к жизни, Аластор чувствовал себя обновленным, сильным, почти всемогущим. Но затем, по мере того как эффект начинал спадать, постепенно возвращалась расплата. Голос разума, который он так долго подавлял, чьи шепоты он старался заглушить, начал пробиваться сквозь туман эйфории, настигая его в часы слабости. Он понимал, что происходящее ненормально, что это не просто исцеление, а нечто гораздо более зловещее. Он, Аластор, Радио Демон, Повелитель Ада, который всегда был независим, никогда и ни от кого не зависел, никогда не прогибался. Он был хищником, а не жертвой, доминирующим, а не подчиненным. Но сейчас он чувствовал себя пойманным в ловушку, словно зверь в капкане, и его ловцом, его тюремщиком был сам Люцифер Морнингстар. Эта мысль вызывала в нем волну паники, перемешанную со странным возбуждением. Аластор пытался сопротивляться, но это было бесполезно. Он начал активно избегать Люцифера. Он запирался в своей комнате, погружая её в полную тишину, уходил в самые отдаленные, заброшенные уголки Ада, лишь бы не пересекаться с источником своей мучительной жажды. Он вновь вернулся к своей территории, пытаясь отвлечься от своих новых пристрастий, возвращаясь к старым привычкам. Его тело протестовало против этого сопротивления: пот лился с него градом, дрожь сотрясала его конечности, а резкие, неконтролируемые приступы гнева и отчаяния настигали его в самые неподходящие моменты. Его радиопомехи вновь становились хаотичными, предвещая скорую "ломку". Ему казалось, что он медленно, но верно сходит с ума. Он пытался заменить кровь Люцифера чем-то другим: сильными душистыми напитками, демоническими яствами, даже собственными садистскими развлечениями, но ничто не могло утолить эту новую, всепоглощающую жажду. Каждый раз она возвращалась, сильнее прежней. Каждое утро он просыпался с осознанием, что продержался еще один день, но сила зависимости накатывала с новой, неодолимой волной, ломая его волю. Его улыбка стала ещё более натянутой, чем обычно, превращаясь в гримасу. А в его глазах, когда он смотрел на свое отражение, читалась почти невыносимая мука, смешанная с глубоким, всепоглощающим желанием. Он понимал, что это не просто физическое влечение, а нечто гораздо более глубокое, затрагивающее самую его суть.