Солнечный свет

Эйс едва мог вспомнить, когда в последний раз ему действительно было холодно. Должно быть…больше трех лет назад, когда ему еще были нужны пальто или плащ, варежки для рук, огрубевших от детских забав, когда он с братом играл в рыцарей и разбойников. Они колотили друг друга деревянными мечами, гонялись по лесу и морскому берегу, когда пальцы зарывались в нагретый солнцем песок. Два мальчика, мечтающие о свободе… Три года, три прекрасных года Эйс видел исполнение этой мечты. Никто не предупредил, что свобода – это тяжелое бремя. Свобода не предполагала свободы от ответственности, что стало ясно в первые месяцы после создания собственной команды. Но эти воспоминания он приберег на потом, чтобы погрузиться в них, когда придет время. Если бы это «потом» вообще наступило. Тьма веяла холодом. Тич оставил его в ней, окутанного ледяными объятиями своей силы, пока они плыли к штабу морского дозора. Этот человек никогда не спал — Эйс узнал это вскоре после знакомства. Это пугало. Два с половиной года Эйс знал только тепло, сравнимое с солнечным светом. Оно было немногим больше тех летних дней, проведенных с Луффи на пляже. Но оно меркло перед тем жаром, что распылялось в груди и поднималось к горлу, когда он видел лучезарную улыбку Луффи. Он отдал бы все на свете лишь бы снова на миг увидеть эту улыбку. Нет, Эйс забыл, каково это — мёрзнуть, — осенило его, пока он дрожал, сжавшись в маленький комок, как это было давно в детстве. Эйс многое позабыл. Холод, звук ломающихся костей, вид собственной крови и чувство бесконечно пронзающей боли. Всё это нахлынуло на него в бою с Тичем, словно волна цунами. Она накрыла его с жестокой, стремительной, удушающей силой, и теперь он переживал ее последствия. Разрушенный и сломанный, словно города смытые океаном, он словно потерял свою личность в этот момент. Момент? Часы...Дни. Сколько времени прошло с того беспощадного боя — он и не знал. — Вот теперь ты и правда похож на того ребёнка, что прячется внутри тебя, Командир. — Голос Тича звенел в темноте, прогоняя глухую тишину, ставшую уже оплотом для Эйса. — Никогда бы не подумал, что ты так болезненно воспримешь поражение. Его смех раскатился по пустоте, отражаясь эхом в каждом ее уголке. Эйс оскалился и, превозмогая боль, встал на колени. Хватит жалеть себя и валяться, словно последний нытик, пока этот негодяй смеет насмехаться над добродушием Белоуса и покушаться на жизнь Луффи. Луффи… Странно, как мысль о брате отзывалась в такт биению его сердца — барабанная дробь, вдохновлявшая его продолжать бой. Так нельзя, нельзя, чтобы всё закончилось здесь. Что же будет с Луффи, если он сейчас сдастся? Отчаяние — гадкое чувство. Но как ещё описать эти судорожные попытки вывернуть руки из-за спины? Слишком широкие плечи, слишком массивный корпус, все это мешало. Никогда бы не подумал, что пожалуется на это. Тич смеялся — ублюдок видел его в темноте насквозь. От этого в глубине зашевелилось другое, тошнотворное и извращённое чувство. Такое же чуждое, как и отчаяние. Унижение. Не просто смущение. Его не раз ставили в неловкое положение. Это было нечто иное. — И что ты собираешься сделать? — Тич продолжал дразнить его. Эйс скривился, но прикусил язык, чтобы не ответить. В конце концов, ему удалось — с нечеловеческим усилием — протиснуть кисти под пятками. Он согнулся почти пополам, мышцы спины и плеч словно жгло огнем. Как бы он хотел, чтобы это был настоящий огонь! Лишь бы не это леденящее покалывание, впивающееся в кожу при каждом вздохе. К сожалению, это было лишь началом. Тьма несла в себе холод, пустоту и гнёт, под которым устоять было невозможно. Не имея выбора, кроме как ползти, он впивался пальцами в дымчатые тени под собой и тянул тело вперёд. С каждым движением звенели кандалы, звучавшие аккомпанементом к тому тошнотворному, раскатистому хохоту, что издавал Тич. Тэтч, будь он жив, не опустился бы до такого. Хотя… плод Тьмы и не был ему ровней. Эйс не мог связать его светлый образ с этим, поистине, дьявольским фруктом. Плод бы испортил Тэтча, а может Тич изначально был мерзким, злым отродьем?  Алчным, себялюбивым, одержимым могуществом… Нет, так не может быть. Эйс отказывается верить, что Папаша допустил бы рядом с собой подобное чудовище, если бы оно не скрывало свою суть. Или же Тич был настолько искусным притворщиком, что смог всех одурачить... — Ну, не чудо ли? — Мысли Эйса были оборваны голосом Тича, в то время как его тени начали рассеиваться. Эйс моргнул и зажмурился от непривычной яркости каюты, даже несмотря на то, что свет был практически тусклый. — Мы прибыли. Куда? Эйс не успел спросить. Тич поднялся и тяжело зашагал к нему, нависая над ним всей своей массивной тушей. Даже выпрямившись во весь рост, Эйс казался букашкой под его взглядом. Тич нависал над ним подобно мрачной, полуразрушенной башне, что, вопреки ветрам времени, всё ещё высилась, внушая трепет. Его толстая, грубая ладонь вцепилась в плечо Эйса, пальцы сжались поверх татуировки — тех самых инициалов, что символизировали его семью, — полностью скрыв их из виду. Глаза Эйса сузились. Тич выволок Эйса на палубу, и впервые за долгое время солнечный свет окутал его теплом, которое он отчаянно жаждал. Свет был ослепительным, невыносимым после полной темноты, он заставлял глаза слезиться от боли. Но Эйсу было плевать — он снова чувствовал солнечное тепло, что согревало его онемевшие мышцы. Он даже не сообразил, где они находятся, когда его втащили на пирс. — Пора получить награду.