История растопит лёд

Маленькая, но надёжная магловская машина Гермионы, оснащённая, конечно, рядом невидимых модификаций для полёта в экстренных случаях, мчалась по заснеженным дорогам Хэмпшира. За окном мелькали серые небеса, голые ветви деревьев и редкие домики, украшенные к празднику гирляндами — насмешливо яркими и неуместными в её нынешнем настроении. Руль она сжимала так крепко, что костяшки пальцев побелели. Это была какая-то сюрреалистическая ловушка. Её ум, всегда такой логичный и планомерный, отказывался принимать правила этой игры: командировка на Рождество. С Драко Малфоем. Для обезвреживания хаотичной шкатулки. Каждая часть этого предложения была абсурднее предыдущей. Она свернула на узкую проселочную дорогу, ведущую вглубь поместья, и тут же почувствовала знакомое, давящее ощущение — защитные поля. Они висели в воздухе невидимым, но ощутимым барьером на километры вокруг, гася любые попытки телепортации или силового пролета. Это была настоящая волшебная «чистая комната», изолятор для нестабильной магии. Добраться сюда можно было только старомодным способом — на колёсах или на своих двоих. Ещё один штрих к её ощущению заточения. Гермиона выключила радио, где слишком бодрый диктор обсуждал рождественские распродажи. Тишина в салоне стала ещё громче, наполненной гулом двигателя и её собственными тревожными мыслями. «Работа в Рождество», — мысленно повторила она. Это само по себе было бы досадно, но терпимо. Она часто засиживалась допоздна, даже в праздники. Но «работа в Рождество с Малфоем»… Это выводило ситуацию на новый уровень нелепости. Они будут вынуждены делить пространство. Готовить еду, если, конечно, там окажется что-то съедобное. Координировать действия. Разговаривать. И всё это — под мечом взбесившегося артефакта и в атмосфере самого семейного праздника в году, который они оба, скорее всего, проведут вдали от своих… хоть каких-то планов. Она резко затормозила, увидев в конце аллеи тяжёлые кованые ворота. Они медленно, со скрипом, отворились сами, почуяв приближение санкционированного транспортного средства. За ними открылся вид на мрачноватый, но внушительный особняк из темного камня, больше похожий на укреплённый замок, чем на усадьбу. Снег лежал ровным, нетронутым покрывалом на лужайках. Ни одного намёка на уют или гостеприимство. Гермиона заглушила двигатель и ещё несколько секунд просто сидела, глядя на это здание-тюрьму. Где-то здесь, вероятно, уже был он. Или скоро будет. Она потянулась за сумочкой, взяла свой чемодан и, набрав в лёгкие морозного воздуха, полного подавленной магией, вышла из машины. Её каблуки громко и одиноко защёлкали по расчищенной дорожке к парадной двери. Она думала о списках дел, о диагностических процедурах, о необходимости составить строгий график работ. Но где-то на задворках сознания, упрямо и нагло, вертелась одна-единственная, совершенно непрофессиональная мысль: «Во что же я ввязалась?»

***

Чёрный Бентли, как тень пожирал километры заснеженных дорог Хэмпшира. Драко сидел за рулём, прямая спина едва касалась кожаного сиденья. Из безупречной аудиосистемы лились сложные переливы классического концерта, но музыка не успокаивала. Она лишь создавала контрастный, раздражающий фон для его мыслей, которые метались, как пойманные в клетку птицы. Работа. Шкатулка. Нужно было сосредоточиться на алгоритме, на возможных рунных последовательностях для подавления, на отчёте, который придётся в итоге писать. Но каждый логичный виток мысли наталкивался на непреодолимое препятствие — факт её присутствия. Гермионы Грейнджер. На приборной панели тускло вспыхнул экран. Ещё одно сообщение. Он скользнул взглядом, не отрываясь от дороги. «Астория». Имя, как всегда, сопровождалось взрывом уведомлений. Он не стал открывать. Он уже знал содержание. Там будет истерика, приправленная ядом, требовательная. Где он? Почему не отвечает? С кем? Работа — это не ответ, это отговорка. Он давно привык к этому фоновому шуму её недовольства, как привыкают к хронической боли — она не исчезает, но её можно игнорировать, отодвинуть на периферию сознания. Он не сказал, куда едет. «Командировка. По работе. На несколько дней». Это её, разумеется, не устроило. Ничто её, по сути, не устраивало. Вождение было его отдушиной. В этом было что-то от магловского контроля, от простой, механической предсказуемости. Поворот руля — машина поворачивает. Нажал на газ — ускорилась. Здесь не было капризной магии, двусмысленных взглядов или семейных ожиданий. Только он, дорога и власть над мощной, послушной машиной. Мысль о том, что его отец до сих пор пребывает в тихом, ледяном негодовании от этой «низменной страсти сына», вызывала у Драко едва уловимую, кривую усмешку. Ещё один маленький, тихий бунт. Ворота поместья возникли впереди, массивные и недружелюбные. И тут его взгляд упал на припаркованный у главного входа автомобиль. Маленький, практичный, с парой почти незаметных магических модификаций. Совершенно такой же, как и она сама. Упрямый, неброский, эффективный и раздражающе присутствующий. Он резко, почти грубо отбросил эту мысль. Нет. Он должен был думать о работе. Об артефакте. О протоколах безопасности. Не о ней. Никогда о ней. Потому что при виде Гермионы Грейнджер чёткие, выверенные схемы в его голове начинали трещать по швам, а холодная логика растворялась во взрыве чего-то абсолютно иррационального, беспокоящего и… отвлекающего. Он заглушил двигатель, и в наступившей тишине, нарушаемой лишь тиканьем остывающего мотора и далёким воем ветра, его последней мыслью перед выходом на холодный воздух было твёрдое, почти отчаянное самонапутствие: «Держать дистанцию. Только работа». Но он уже знал, что это будет самой сложной задачей во всей этой чёртовой командировке.

***

Кухня в особняке была огромной, выложенной холодным кафелем и напоминавшей скорее лабораторию или больничный изолятор, чем место для приготовления пищи. Гермиона стояла перед открытыми шкафами, изучая скудные запасы. Консервы, печенье долгого хранения, пакетированный чай — стандартный набор для безопасных домов, где не ожидали гостей, а готовились к длительным осадам магических катастроф. Она уже мысленно составляла список, что нужно попросить прислать, когда до неё донёсся звук. Скрип входной двери был низким, тягучим и одиноким в гулкой тишине особняка. Сердце её сжалось — нелепо, непрофессионально. Она отложила хлебцы, поправила мантию (бессмысленный жест, но придавал уверенности) и направилась через холодные комнаты к выходу. Шаги гулко разносились в пустоте. Он стоял в просторном холле, сбрасывая с плеч дорогое чёрное пальто. На полу рядом лежал его чемодан — изящный, кожаный, явно не предназначенный для таких мест. Он выглядел хмурым. Не просто уставшим с дороги, а погружённым в какую-то внутреннюю, тяжёлую думу. Снежинки таяли в его пепельных волосах. Гермиона замерла в дверном проёме, не зная, что сказать. «Добро пожаловать в ад»? «Рада видеть»? Оба варианта были одинаково ложными. — Привет, — выпалила она наконец, и её голос прозвучал неестественно громко в тишине. Драко повернул голову. Его серые глаза, холодные и оценивающие, скользнули по ней. Он кивнул, коротко и без энтузиазма. — Грейнджер. В его хмуром виде, в этой отстранённости, она вдруг с острой ясностью увидела не начальника отдела, а человека, которого вырвали из его жизни накануне праздника. «У него наверняка есть девушка», — промелькнуло у неё в голове. Какая-нибудь Астория Гринграсс или другая чистокровная красавица из его круга. Та, что ждала его на рождественский ужин при свечах, а вместо этого получила сухое смс о «срочной командировке». Ей стало его… жалко? Да, в каком-то странном, отстранённом смысле. После того как она с Роном разошлась с громким, уродливым скандалом, который «Пророк» смаковал неделями, её личная жизнь превратилась в выжженное поле. У неё никого не было, кому бы она могла быть «должна» это Рождество. А у него, возможно, был. И он был здесь, с ней. Ирония судьбы была горькой. Она собиралась что-то сказать — может, предложить чаю, перевести разговор на сугубо деловые рельсы, — но он опередил её. Осмотрев мрачный, покрытый пылью холл, он медленно провёл пальцем по поверхности массивного дубового стола, оставив чистую полосу в пыли. — Уютненько, — произнёс он наконец, и его голос был плоским, но в нём дрожала та самая, знакомая ей ядовитая искра сарказма. — Прямо как в моих самых тёплых воспоминаниях о доме. Точнее, в самых скверных кошмарах. Надеюсь, привидения здесь гостеприимные. И что-то в ней отпустило. Напряжение, смешанное с глупой, ненужной жалостью, рассыпалось, как замок из песка. Он был всё тем же Малфоем. Колючим, саркастичным, невыносимым. И в этой знакомой, почти уютной враждебности было проще дышать, чем в пространстве неловкого молчания и надуманных симпатий. — Привидениям здесь не до гостей, — парировала она, скрестив руки на груди. — Их, наверное, уже «обезвредили» предыдущие команды. А вот шкатулка в лаборатории на втором этаже ждёт не дождётся нашей компании. Чай будешь? Она снова прошла на кухню, где пахло пылью и слабым ароматом дешёвого чая, который Гермиона пыталась реанимировать кипятком из магически нагретого чайника. Вода булькала, а она смотрела на две жёлтые пыльные кружки, найденные в шкафу, с лёгким отвращением. — Я бы на твоём месте этого не пил, — раздался сухой голос со стороны кухонного стола. Драко сидел, разложив перед собой схемы и отчёты по шкатулке. Он даже не поднял головы, лишь слегка шевельнул палочкой. В воздухе материализовались две идеальные фарфоровые чашки с тонким, почти невидимым орнаментом. Они мягко опустились на стол. — Из этого пить не согласен, — пояснил он, наконец бросив беглый взгляд на её пыльные находки. Гермиона лишь закатила глаза, но внутренне отметила эту брезгливость как ещё одну черту его характера — стремление к контролю даже в мелочах. Она вылила заварку в раковину и наполнила изящные чашки своим сомнительным чаем, который теперь выглядел в них ещё более жалким. — Ну, хоть в чём-то мы сошлись, — пробормотала она садясь напротив него. Она сделала глоток. Чай был отвратительным. Она сделала вид, что не заметила. — Итак, каков план, Малфой? Он всё ещё не смотрел на неё, водя палочкой над схемой узоров на крышке шкатулки. — Мониторинг циклов. Каждые четыре часа — замер уровня магического резонанса. Попытка сопоставить активность с внешними факторами: временем суток, температурой, фоновой магией помещения. После накопления данных — точечное воздействие на перламутровые инкрустации, которые, вероятно, являются не декорацией, а руническим контуром. Цель — не уничтожить, а деактивировать, введя артефакт в состояние перманентного покоя. — Звучит захватывающе, — сказала Гермиона, положив локти на стол и подперев подбородок. Сарказм капал с каждого слова. — Просто идеальный план на Рождество. Лучше, чем индейка и подарки под ёлкой. Прямо сказка. Наконец он поднял на неё взгляд. — А у тебя были другие планы? Помимо работы. Она пожала плечами, отводя взгляд к своему чаю. — Работать, — ответила она просто. — У меня всегда есть работа. — Она сделала паузу: — А у тебя? — Нет, — сказал он коротко. — Никого нет. Я бы всё равно работал. Он сказал это так, будто это было очевидно. Как факт, не требующий обсуждения. Ни тени сожаления о сорванном свидании, о семейном ужине. Просто… пустота. И в этот момент Гермиона поняла, что они с ним, при всём своём вечном противостоянии, оказались в одной лодке. Оба — с работой вместо личной жизни, с профессиональным долгом вместо праздника, с тишиной вместо ожиданий. Эта мысль была настолько неожиданной и настолько неудобной, что она не нашла, что сказать.

***

Драко сидел напротив, делая вид, что поглощён схемами, но на самом деле всё его внимание было приковано к отвратительному вкусу во рту. Чай был дерьмовым. Настоящим, дешёвым, магловским дерьмом, которое даже его безупречно наколдованный фарфор не мог облагородить. Он сделал ещё один маленький глоток, просто чтобы чем-то занять руки, и почувствовал, как гримаса готовится исказить его лицо. Он подавил её, превратив в лёгкое напряжение челюсти. А ещё она была красивой. Проклято красивой. И это бесило больше, чем чай. Не той выхолощенной, холодной красотой, к которой он привык в своём кругу. Её красота была живой, раздражающей. Она была в каштановых прядях, выбившихся из когда-то идеальной укладки, в карих глазах, слишком умных и слишком внимательных, в упрямом изгибе бровей, когда она слушала его план. Она сидела слишком близко. Стол между ними казался смехотворно узким барьером. Он чувствовал исходящее от неё тепло, слышал тихое поскрипывание её стула, и каждый её вопрос, даже саркастический, сбивал его с толку, заставляя сознание спотыкаться. Ему приходилось прилагать усилия, чтобы отвечать сухо и по делу, а не… Именно в тот момент, когда он сказал «Я бы всё равно работал», в кармане его брюк тихо, но настойчиво завибрировал телефон. Уведомление от Астории. Или от матери. Вероятнее всего, от матери, которая передавала истерику Астории с добавлением собственного, холодного разочарования. Он солгал. Солгал прямо ей в лицо, с той лёгкостью, которая вырабатывалась годами притворства. Конечно, у его матери были планы. Грандиозные, выверенные до мелочей. Идеальное рождественское застолье в Малфой-Мэнор, где он должен был появиться с Асторией — красивой, подходящей. В мечтах Нарциссы Малфой это было бы триумфом: сын, наконец остепенившийся с девушкой из подходящей семьи, праздник, полный скрытых намёков на возрождение былого влияния. А в его мечтах… В его мечтах Рождество было именно таким, как сейчас. Тишина, нарушаемая только скрипом пера и её голосом. Холодный, неудобный дом, где не нужно было играть роли. Сложная, неразрешимая проблема, требующая всего его интеллекта. И она. Всегда она. Не как гостья или навязчивая мысль, а как неизбежная, раздражающая, живая часть этого странного, вырванного из реальности пространства. Этот абсурдный, неприукрашенный момент был для него большим праздником и большей свободой, чем любой пышный бал в его честь. Он нарочито медленно достал телефон, взглянул на экран, и, не читая, отключил вибрацию, положив аппарат на стол экраном вниз. «Не сейчас. Не здесь». — Итак, — произнёс он, поднимая на неё взгляд, в котором не осталось и тени от той внутренней бури. Только холодный, деловой фокус. — По поводу циклов активности. У меня есть данные за последнюю неделю. — Он протянул ей листок с графиками, его пальцы едва не коснулись её, когда она взяла бумагу. Электрическое напряжение, исходившее от этого почти-прикосновения, было опаснее и реальнее, чем любая истерика из его обычного мира. И он предпочёл бы это напряжение — тысячекратно.