не нужен.

он проснулся от будильника. тот надоедливо трезвонил дурацкой мелодией, вшитой на китайском заводе, и нетерпеливо вибрировал. чужой это был будильник, – в тишине раннего утра единичные звуки в доме запросто просачивались сквозь картонные стены и достигали его – фермина. протерев глаза, он заглянул в смартфон – там висело два дурацких уведомления: одно – от бальде, – тот предлагал проехаться до стадиона вместе; скорее даже просил захватить его по дороге, ведь ему снова лень тащиться самому. второе – зазывало в lidl очередными скидками на товары, которые подобрали специально для него. гави ничего не написал. он и сам ему ничего не писал, но каждое утро начинал вот так: с надеждою на какое-нибудь сообщение, зная, что он активничает ночами и на откровение его может пробить только в это время суток, но – ничего не менялось. с тех пор, как гави съехал, забрав свои вещи, пока фермин был на ежедневной тренировке, они перекинулись лишь несколькими сообщениями. будто бы поставили точку. или нет? раз за разом, перечитывая эти куски диалога, он всё больше убеждал себя в том, что это перерыв – совершенно точно – временный; что гави просто устал от этой никудышной совместной жизни, когда никуда и не денешься от беспомощности из-за его травмы. несколько месяцев гави безвылазно сидел – у фермина – дома, пересматривал доисторические матчи и играл в в фифу перед его новым телевизором. вечером – встречал его на диване и мило улыбался. они смотрели что-то вместе, фермин помогал ему с разминкой, кормил лекарствами, назначенными физиотерапевтом, иногда – они выбирались во двор, лениво разговаривали друг с другом. гави ждали; физиотерапевты назначали новые нагрузки, пересматривали планы лечения, ребята из команды названивали и спрашивали о самочувствии, говорили, мол, скорее бы потолкаться с тобой на поле. но он не рисковал и сидел тихо, ожидая того, когда все бесконечные результаты исследований, графики, буквы, – сложатся в разрешение снова вернуться к игре. единственный раз, когда за все это время он уехал далеко отсюда – поездка до родителей с его сестрой. он тогда притащил с собой пакет разной дряни, который они, не спеша, съели вдвоем, пересматривая последний матч, где играл фермин, чтобы скрасить эту самую скучную осень в жизни. неосязаемое, безмолвное напряжение росло, и гави нашел какой-то дурацкий повод, чтобы уехать. захлопнул дверь, оставив ключи внутри квартиры и забрав пса, с которым временно сюда прибыл. этот повод фермину даже и не вспомнится спустя пару недель, но – на несколько часов он просто погрузился внутрь себя и напряженно думал, как ему поступить теперь. шум за окном постепенно нарастал – сначала урчали меж собой птицы, потом стали заводиться и уезжать машины. детские голоса прорезались, направляясь в школу. фермин встал, и начал собираться. он уже несколько недель откладывал поездку к матери и решил – сегодня. находиться дома, бездействуя и слушая тишину, все равно было невыносимо мучительно. наспех проглотив завтрак, он побросал вещи в рюкзак и вышел из квартиры, не теряя надежды успеть добраться до матери к часу. но город никуда не спешил, а светофоры не благоволили; минут сорок он проторчал в пробке где-то около придорожного ларька. раньше он бы обязательно рассмотрел все эти нелепые рудиментарные магазины поблизости и внутри; разглядывая пыльное содержимое полок и выцветшие коробки, никем не тронутые годами – нашел бы что-то интересное, обязательно бы это что-то купил. чтобы потом протянуть ему, сказав: "вот", и они бы вместе глупо улыбались. но сейчас силы были только на то, чтобы сидеть в машине и ждать, не двигаясь и экономя энергию. поблизости постоянно кто-то курил, и этот запах крючком цеплял его, – державшегося уже две недели, – и наполнял двумя желаниями: сбегать за пачкой в магазин с облупившейся зеленой табличкой "Dia" напротив, или выпрыгнуть из машины и поблевать, но он не шевелился. наконец кто-то там впереди, двинулся дальше. облезлые, покосившиеся и переломанные машины поехали быстрее, рассовавшись по местам. фермин пытался слушать музыку, но машину трясло – в нем самом что-то дергалось, звук двоился в ушах. его укачивало, когда позвонил ламин. – ты приедешь? – спросил хриплый голос. он снова собирал всех у себя, чтобы провести время вместе; порубиться в игрушки, громко поспорить о прошедших матчах, поснимать тупые видео, которые никогда не выйдут в свет. – не получится. – сипло ответил он. – почему? – ламин всегда был неугомонным; у того вечно получалось оказываться где-то рядом и понимать больше остальных. – эй, что-то случилось? объясняться не хотелось. – нет, ничего. извини. – выдавил фермин и не глядя скинул вызов. ему было сложно сделать какие-то выводы из того, что творилось вокруг него последние дни, но казалось, будто кто-то умер; был, – а теперь его нет. робко оглядываясь вокруг, фермин заглянул в окна чужой машины. там сидел мужчина лет сорока. работяга, – руки большие и красные, заношенная куртка, худощавый, на лице выступали извилины. он постоянно ёрзал, будто что-то внутри не давало ему усидеть спокойно, и фермин неосознанно начал ему подражать. еще через несколько километров он, борясь с комком в горле зашипел, не обращаясь ни к кому конкретно: – madre mia, что за херня? – голос его был полон плача и горя. водитель тот взглянул на него, будто услышал издалека и фермин почти смущенно потупил взгляд, но – зацепился. дико. колюще. на его глазах выступили слёзы. а дальше он с трудом мог себя контролировать; всю дорогу содрогался от периодического плача, и сотрясая тишину в салоне шипящими ругательствами. еще через час он пил чай в доме, где прожил совсем немного, будучи вытащенным жизнью в ла масию. – завтра к дядюшке поедем, надо не забыть ему вещи отвезти, а еще микель звонил, сказал, что приедет со сборов через недели две. я говорю: "опять все проиграли?", а он: "нет, мы стараемся.", хоть теперь, может, за ум возьмется. мы, кстати, думаем на Форментере в декабре съездить, лара давно уже зовёт. конечно, туда лучше бы летом ехать, но всяко теплее, чем у нас, – мать поежилась, – в доме опять газ выключили, так уже холодрыга была, а как зимой будет? прошлой помню, даже у мэрибель в одной гостинной собирались и только её отогревали. помнишь, ты маленький был, и мы как-то две недели без электричества сидели после шторма? – нет. – ответил фермин, хотя прекрасно помнил. – ой, такой штормина был, я даже день помню – пятое августа. у кого-то из ваших мальчиков день рождения был, это суббота была, вы праздновать должны были, куда-то ехать. тут кстати новый ресторан вон открылся, на той неделе юбилей у паулы был. мы ходили, так вообще неплохо, – мать все говорила и говорила, но фермин её не слушал; он давно уже, как только выпал из семейного гнезда, перестал понимать, о ком идет речь. кто эти микели, мэрибели, паулы, – то не имело никакого значения. – ты контейнеры привез? – ага. – ну хорошо, форму свою можешь в комнате своей забрать. я всем девочкам показала, все счастливые такие стали за тебя, разубылались сразу, спрашивают, как же ты так смог. ты вроде вот совсем малышом был, а уже на бернабеу- фермин закрыл дверь своей детской комнаты и сел на кровать. всё, что тут окружало его – казалось бессмысленным и уродским. давно пора было уже сделать ремонт, как во всем доме, но родители почему-то не стали. фермин тихонько заплакал, продолжая сидеть, практически не шевелясь. а когда чуть пришел в себя, – собрался и вышел. – мам, я поеду. – так ты только приехал. вот поешь, потом поедешь. – не хочу. – поешь, говорю! – диета, мам. положи в контейнеры, пожалуйста. – мать недовольно посмотрела на него, но потянулась к забитому холодильнику и начала неспешно наполнять контейнеры едой.

***

фермин лежал на кровати, задвинув шторы, – весь свет в комнате исходил от телевизора, который он так и не выключил. играло какое-то видео, включившееся автоматически, – невесть какое по счёту. что происходит с мозгом от любви? он набирал и стирал в телефоне одно и то же предложение, – то намереваясь его отправить, то решая молча, радикально закончить всё это. в какой-то момент, вместо привычного уже предложения, вывелось одно слово: – приедь. после которого он механически нажал на кнопку отправки. гави ответил спустя минут десять, которые он провел, не шевелясь, хотя в возбуждённой голове ползали тараканы, а всё вокруг как будто было наэлектризованно. – зачем? не такого ответа он ждал. он что-то бесконечно печатал и стирал, – потому что хотелось ответить ёмко и коротко, а вся та буря, бушевавшая внутри, никак не втискивалась в короткий текст. он встал и пошел на кухню. достал из верхнего ящика сигареты и зажигалку, – закурил, встав у окна. он гави не нужен. и он фермину не нужен. не нужен. ему нужен тот, кому нужен он, – это же логично. зайдя в Instagram, он пролистал ленту диалогов вниз и нашел: она три месяца ему написывала, всё успокоиться не могла после пары прогулок. – привет, берта. чем занимаешься? ответили почти мгновенно: – привет, да вот от подруги только пришла, а ты? – скучаю, — написал он, не конкретизируя пока, и добавил: – не хочешь в гости приехать? – ого, давай, я только за. фермин смял окурок в пепельницу, вернулся к диалогу с гави и отправил: "незачем”, после чего отправился убирать наведенный ими беспорядок и создавать романтическую обстановку в комнате, – чуть не забыв выбросить полароидную фотку, где полураздетый гави улыбался, лежа у него на голых коленях.