Замок из пепла

Он был отпечатан в сознании, как след от доспехов на теле после долгой скачки. Не просто правила - а завет, что формировали из тебя не человека, но орудие. Меч, заточенный на верность, честь и повиновение. Невольное повиновение. 1. Кодекс - закон для всякого, в чьих жилах течет благородная кровь и кто смеет именовать себя Рыцарем. 2. Преступивший Кодекс отдает судьбу в руки своего Сюзерен. Уклониться от его Воли - значит вмиг стать никем. Без титула. Без земель. Без имени. 3. Жизнь рыцаря - щит для жизни сюзерена. Его последний вздох должен стать стеной между господином и клинком врага. 4. Слово рыцаря - прочнее железа. Лишь трусость позорнее лжи, сорвавшейся с уст, давших клятву. 5. Грамота о крови - второй его лик. Доказательство, что благородство -факт, запечатанный пергаментом. 6. Турнир - его отдушина и крест. Там он должен явить миру свою доблесть, свою ярость, свою отвагу, упакованные в изящные ритуалы боя. 7. Безоружный - неприкосновенен. Меч над ним- не сила, но позор. 8. Неравное оружие - уловка подлеца, а не подвиг воина. Разве что на поле брани, где все дозволено. 9. Слабый заслуживает милости. Просящий о помощи - не должен уйти с пустыми руками. 10. Враг, лиходей, обидчик - не знают пощады. 11. Благородная дама - существо из иного мира. Перед ней склоняют взор и шпагу, а речь ее — закон, сладкий и неоспоримый. 12. Оскорбление смывается только кровью или унизительным покаянием. Поединок - высший суд для рыцарей. 13. Нечестный прием на турнире - плевок в лицо всем, кто собрался под знаменами чести. 14. Предательство - единственный грех, не имеющий прощения. Ни в этой жизни, ни в той, что ждет за порогом смерти. 15. Поверженный и молящий о пощаде- уже не враг, но свидетель твоей победы. 16. Честь Сюзерена, Дамы, собственная - хрустальные сферы. Малейшая трещина требует восстановления баланса. 17. Незнание Кодекса не искупит вины. Он - воздух, которым мы дышим с семи лет. Притвориться, что его нет уже вероломство. Эти правила я впитал с молоком матери. Семилетие - порог, за которым кончается детство и начинается долгий путь к тому, чтобы перестать быть собой. Стать Рыцарем. Семь лет прислуживания, учебы, паданий и подъемов. В четырнадцать лет, когда твое «я» растворяется в бесконечных «должен». Должен знать манеры. Должен владеть мечом. Должен склонять голову. Должен беспрекословно слушать Сюзерена - господина своего. С четырнадцати до двадцати одного - походы. Холод земли под тонким ложем, ржание коня, ставшего ближе брата, и свист стрел, что учат тебя цене жизни. Готовят к службе. К тому, чтобы в двадцать один год надеть на себя не только латы, но и этот Кодекс, как вторую кожу. Он должен прирасти к душе. В семье нашей было трое сыновей. Я младший. Последняя ветвь на древе рода. Старшему брату Лукасу переходили земли, титулы, право выбора. Он мог взирать на дочерей других лордов, как на наследство, и выбирать самую пригожую, самую выгодную. Его будущее было расписано золотыми чернилами. Нам же, младшим, мне и Дастину, уготовлена служба. Мы рыцари. Мы юноши. Это красивое, певучее слово, за которым скрывается вечный долг и вечное безволие. Мы не претендуем на имущество при живом старшем брате. Мы не смеем даже мечтать о выборе себе жены, о своем очаге. Мы отдаем себя целиком сюзерену, Кодексу. Средний брат, Дастин… Он всегда принимал этот порядок вещей с мудрой улыбкой, находя свободу, несмотря на свое положение. Он стал для меня не просто братом, а опорой, единственной отдушиной в этом мире. Я уважал его так, что мысль о предательстве была кощунственнее любого греха, описанного в Кодексе. Пойти против него? Это все равно что отрубить себе руку. А вот Лукас… Старший брат, впитывавший всеобщее внимание, как сухая земля воду. Он рос в лучах славы, которой еще не заслужил, и это взрастило в нем не благородство, а высокомерное, удушающее самолюбие. Я ненавидел его. Ненавидел тихо, яростно, по-рыцарски. То есть, скрывая это за маской почтительности. Были ночи, когда я лежал без сна, и темные мысли, липкие и тягучие, как смола, заползали в сознание. На тренировке… Неловкий выпад, слишком резкий удар турнирным мечом. Случайность. Грустная случайность, которая решила бы все. Но следом за мыслью являлся образ Дастина. Его честный, умный взгляд. Чтобы получить наследство, нужно было стать старшим. А это означало ступить через брата, которого уважал. Такой ценой власть была бы проклята. И я отгонял эти мысли, чувствуя, как грязь от них разъедает душу. Нас отправили к дяде Хопперу, человеку грубоватому, но справедливому, с состоянием, достаточным, чтобы содержать троих «лишних» рыцарей. Его жена, леди Джойс, ангел в этом месте. Ее доброта была тем редким теплом, что оттаивало окоченевшие сердца. Женщиной она была милостивой, даже слишком. Никогда я не видел в ней ярости или злобы. И сегодня наступает тот день. День, когда Лукас официально станет наследником. День, когда моя судьба будет высечена в камне окончательно: вечный юноша, вечный рыцарь без собственного герба. Я стою у окна в гостиной Хоппера, глядя, как внизу готовятся к церемонии. В горле ком. В кулаках немое бессилие. Сегодня я похороню последние надежды на иную жизнь. - Майк, все уже собрались для проведения турнира,- голос Дастина меня разбудил от размышлений. - Верно, идем. Солнце над ристалищем было не светилом, а раскаленным щитом, пригвоздившим весь мир к одному дню - дню славы моего брата. Воздух гудел от восторга. Я участвовал, потому что так велит Кодекс. Потому что отказ был бы слабостью. Каждый мой удар, каждый точный блок, каждый поверженный противник были не демонстрацией доблести, а молчаливым бессилием этого дня. Лукас, который восседал на почетной трибуне рядом с Милордом Хоппером, уже облаченный в мантию наследника, хотя официальных речей еще не было. Раздражает. Мой последний противник, рыцарь из соседних земель, был силен. Но его сила была прямой и глупой, как удар молота. Моя же была отточена годами ярости, не нашедшей иного выхода. Я парировал, уворачивался, изматывал его. И когда он, запыхавшись, совершил промах, я не просто выбил его из седла. Я сделал это с такой сокрушительной, почти жестокой точностью, что даже привычная к зрелищам толпа ахнула не от восторга, а от какого-то первобытного ужаса. Он рухнул в пыль, и хруст его доспехов прозвучал для меня сладкой музыкой. Наступила тишина, быстро сменившаяся аплодисментами. Генри объявил мою победу. По обычаю, победителя турнира должна была наградить Дама. Леди Джойс поднялась с места. В ее глазах знакомое тепло, смешанное с тенью тревоги. Она знала. Всегда знала, что творится у меня внутри. Она протянула мне шелковый платок, расшитый гербом Хоппера, и подставила щеку для поцелуя. Я снял шлем. Волосы слиплись от пота, лицо горело. Я приблизился, ощущая легкий аромат лаванды и меда, исходивший от нее. Запах дома, которого у меня никогда не будет. Мой поцелуй был ледяным и быстрым. Я коснулся губами ее кожи, не смея вдохнуть полной грудью. Не смея искать в этом жесте ничего, кроме пустой формальности. - Благодарю, леди Джойс, - произнес я голосом, лишенным всяких интонаций, - честь для меня принять награду из ваших рук. Она что-то тихо сказала в ответ, что-то доброе, но слова утонули в гуле арены. Я уже отступил, повернувшись к трибуне, где сидел Хоппер. Мой сюзерен кивнул мне, тяжелый, проницательный взгляд выхватывал из-под маски учтивости всю мою невысказанную горечь. Рядом с ним Лукас ухмыльнулся так снисходительно, как будто наблюдал за успехами дрессированного пса. Я был умелым инструментом. Идеальным будущим рыцарем. И глубоко несчастным человеком на 18 год своей жизни. Вечер был таким же шумным, как и день. Пир в честь Лукаса, поток вина, шутки, поздравления. Я выпил ровно столько, чтобы притупить остроту мысли, но не потерять контроль. Контроль был последним, что у меня оставалось. Когда огни в залах начали догорать, а гости расходиться, я покинул шум. И направился, но не в свои покои. Я прошел в дальний флигель, где жила прислуга. Каменные стены здесь были голыми, а мебели минимально, пахло мылом, дымом. Марта была служанкой. Крепкой, русоволосой, с притупленными, давно погасшими глазами. Мы не обменивались словами. Почти никогда, лишь формально. Она видела мою поступь в коридоре и просто отступала в тень своей каморки. Это был наш ритуал. Ритуал подтверждения моего положения. Я вошел. Дверь закрылась с глухим стуком, отсекая последние звуки празднества. В комнате было тесно и душно. Она стояла, прислонившись к грубому деревянному столу, уже сняв одежду. Ее взгляд был пустым и ожидающим. Я не искал в нем ни страсти, ни нежности, ни даже вызова. Искал лишь подтверждения: да, я могу сделать это. Это единственная власть, доступная мне. Власть сильного над слабым, мужчины над женщиной, благородного над простолюдинкой. Ущербная власть. Не было поцелуев. Не было ласк. Было лишь сбрасывание доспехов не рыцарских, а тех, что носил я сам. Ярость, копившаяся весь день, наконец нашла свой жалкий, низкий выход. Это было не соитие, а подтверждение, что я имею влияние. Имею власть. Грубо, быстро, отстраненно. Я смотрел поверх ее головы, на потрескавшуюся штукатурку стены, и в голове гудело одно: «Так должно быть. Так положено. Ты рыцарь. Ты юноша. Твоя жизнь служба. А это... Выпуск пара. Доказательство силы». Она не стонала. Не плакала. Лишь тихо всхлипнула в конце, и этот звук прозвучал для меня громче, чем мечи на турнире. Это был звук моего очередного собственного падения. Когда все кончилось, я отвернулся, приводя в порядок одежду. В воздухе висела тяжелая, постыдная тишина. Я положил на стол монеты, не глядя, будто расплачиваясь за выпитое вино. Это было частью ритуала. Оскорблением, завуалированным под плату. -Уйди, — прошептала она, не глядя на меня. Не «уходите», как положено говорить господину, а «уйди». Как просят убраться пса. Так же небрежно и раздраженно. И я ушел. В темноту коридоров, пахнущих сыростью и тлением. На моих ладонях, казалось, навсегда остался запах ее кожи, мыла и унижения. Я был победителем турнира. И самым жалким существом в этом замке.