Защита восточной лилии

Глубокой ночью, когда пристройку герцогского поместья обволакивала немая, густая тишь, её разорвал истошный крик — острый, как ледяной клинок. Мгновенно вспыхнула суматоха: сбившееся дыхание, спутанные шаги, голоса, полные сонной тревоги. Служанок подняли с постелей, стражников насторожили и отвлекли от дозора, нарушив разом привычный порядок теней и молчания. Но звуки страданий, доносившиеся из глубин здания, были так пронзительны и полны безудержной агонии, что сердца сжимались от жалости к деве. Решиться подойти отважились немногие. Лишь две тени, две перепуганные служанки, поплелись по самому заброшенному коридору, где воздух был густ от пыли и забвения. Их путь лежал к двери, самой старой и неприметной. К двери в комнату, бывшую опочивальней любимых. К двери женщины вдовствующего герцога — его фаворитки, его наложницы. Когда-то эти стены помнили шепот влюбленных, искренние разговоры и мечтания. Но всё переменилось с появлением посла с севера. Юная дева, носящая имя Ксения, была из холодных краев и вскружила голову повелителю. Сначала — под предлогом государственных дел, затем — уже без тени смущения, она стала наносить частые, продолжительные визиты. Её смех, подобный звону хрусталя, вытеснил из памяти герцога образ простой Версинии. Сначала — равнодушие, потом — пренебрежение, а там, глядишь, и жестокостьвошла в обычай. Он измывался над той, кого сам же вознес, будто стирая с сердца прошлую нежность. Запретив всем подходить, или как либо помогать юной деве.  И теперь, в этих холодных, полутемных покоях, где от былой роскоши не осталось и следа, она встречала своё материнство. В полном одиночестве, на грани жизни и смерти, её крики растворялись в каменной толще стен. И лишь два робких силуэта за дверью, замершие в нерешительности, были единственным слабым свидетельством того, что её муки ещё кому-то слышны. Дверь со скрипом уступила, впустив в комнату узкую полоску тусклого света из коридора и струю холодного воздуха. Внутри царил полумрак, пахнущий сыростью, кровью и страхом. На походной кровати, лишенной даже достойного белья, металась Версиния. Её лицо, бледное и искаженное болью, было мокрым от слез и пота, темные волосы прилипли ко лбу и вискам. Увидев вошедших, она замерла на мгновение, и в её широко распахнутых глазах вспыхнула дикая, почти невероятная надежда. Старшая из служанок, Марта, женщина с жесткими руками, но добрым сердцем, забыла про страх. Она бросилась к камину, где тлело последнее полено, и начала спешно раздувать огонь, чтобы согреть воду. Вторая, юная Лина, с глазами, полными ужаса и жалости, робко подошла к ложу и, запинаясь, прошептала: «Всё будет... всё будет хорошо, госпожа». Их присутствие, такое немое и неумелое, стало якорем в бушующем море боли. Версиния схватила руку Лины, и её пальцы вцепились в девушку с силой отчаяния. Марта, вернувшись, своими натруженными ладонями начала массировать плечи роженицы, бормоча обрывочные, успокаивающие слова, доставшиеся ей от матери и бабки. Тяжелые часы растянулись в вечность, наполненную стонами, сдержанными командами Марты, плеском воды и треском огня. Они были всего лишь служанками, не повитухами, но инстинкт жизни и простая человеческая доброта вели их руки. Они вытирали лоб Версинии, поддерживали её, шептали слова ободрения, сами дрожа от напряжения и страха от возможно последующего наказания из-за нарушения запрета. И когда первый слабый крик, чистый и яростный, наконец огласил мрачную комнату, заменив собой крики материнской муки, слёзы выступили на глазах у всех троих. Марта, закутав крошечное, алое существо в чистую тряпицу, принесла его к матери. Версиния, обессиленная, с тёмными кругами под глазами, приняла свой сверток, и в её взгляде, устремившемся на личико младенца, была уже не боль, а бездонная, потрясенная тишина. В этой холодной комнате, покинутой миром, совершилось чудо. И две простые женщины, пересилившие страх, стали его немыми, но главными свидетелями и хранителями. Они помогли не только родиться ребенку, но и вновь, на мгновение, родиться надежде в глазах той, которую все забыли. На рассвете, когда первый бледный луч коснулся грязного окна, дверь отлетела, ударившись о стену, и в низкой комнате, еще полной запаха крови и дыма, появился он — Герцог. Он  был высок и строен, как клинок, заточенный для парадных выходов и холодных решений. Его костюм — не просто одежда, а доспех из самого дорогого черного бархата и сукна, сшитый на заказ в столичной мастерской. Каждый шов лежал безупречно, подчеркивая властную линию плеч и узкую талию, а тонкое серебряное шитье на обшлагах и вороте мерцало, как иней на стали, — сдержанно, но неоспоримо богато. Его лицо, с резкими, аристократическими скулами и прямым носом, могло бы считаться прекрасным, не будь оно высечено из такого бесстрастного мрамора. Над ним нависали густые, темные брови, придававшие взгляду тяжелую, повелительную выразительность. А под ними — глаза. Холодные, ясные, цвета зимнего неба перед бурей. В них не было ни капли тепла, лишь отраженный свет и глубина, в которой тонули чужие надежды. Каждая прядь его темных волос была безупречно уложена, будто даже непослушные завитки подчинились железной воле своего владельца.  Он не подошел к ложу. Не взглянул на ребенка. Его глаза, холодные, как сталь, уперлись в изможденное лицо Версинии. -Земислав… - Женщина хотела начать диалог, но её грубо и резко перебили.  – Первый мой ребенок, – его голос был тихим и оттого еще более страшным, – и от кого? От простой потаскухи. От забытой тени. Версиния, инстинктивно прижимая к себе закутанный сверток, попыталась подняться на локте. В ее глазах горела слабая искра былой гордости, смешанной с материнской тревогой. – Она ни в чем не виновата,ты..– прошептала она, и голос ее дрогнул. – Она твоя кровь… – Моя кровь? – Герцог фыркнул, и его губы искривились в гримасе отвращения. – Эта девочонка не получит от меня ничего. Ни имени, ни положения, ни капли любви. Ее не запишут в родословную. Она – призрак. Пусть так и живет. – Но… – отчаяние придало Версинии сил. Она выпрямилась, и в ее глазах вспыхнул огонек давно забытой дерзости. – Ты же сам… Ты звал меня любимой и единой, твоим ярким лучиком солнца в… Она не успела договорить. Его лицо, искаженное гримасой, остановило ее. Он медленно, с откровенным, леденящим душу отвращением, произнес то, что она не осмелилась выговорить до конца. – …в моих покоях? – его голос был тихим, ядовитым, каждый слог обжигал, как капля кислоты. – Да. Звал. Ты была моим солнцем, пока не явилось настоящее светило. - Эта Ксения. Произнесла  Версиния с нескрываем отвращением, и хотела продолжить, но что-то заставило её не заканчивать свое предложение.  Имя, сорвавшееся с ее губ, повисло в воздухе, как щелчок бича. Глаза герцога вспыхнули чистой, неконтролируемой яростью. Все сдерживаемое презрение, вся вина, обратившаяся в гнев, вырвалась наружу. – Молчи! – взревел он. Он резко, вплотную подошел к постели и его рука, тяжелая, в перстнях, взметнулась и опустилась. Громкий, влажный звук удара по щеке оглушительно прозвучал в тишине. Версиния ахнула, отшатнулась, но инстинктивно, даже теряя равновесие, вцепилась в ребенка, не дав ему выпасть. И тут раздался новый звук – тонкий, пронзительный, полный испуга и боли. Малышка, потревоженная резким движением, громким криком и, будто почувствовав материнскую боль, залилась безудержным плачем. Этот чистый, беспомощный звук, казалось, на мгновение ошеломил самого герцога. Он скривился, глядя на кричащий сверток, будто видел не ребенка, а какое-то отталкивающее, досадное насекомое. – Хватит этого вопля! – прошипел он, отступая к двери. Его взгляд, полный предупреждения, в последний раз скользнул по побелевшей Версинии. – Пусть это существо держится в тени. Если оно когда-нибудь, хоть как-то, помешает мне… или Ксении… не жди милосердия. Его не будет. Он развернулся и вышел так же стремительно, как и появился, хлопнув дверью. Звук его шагов быстро затих в коридоре. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только всхлипываниями младенца, который постепенно утихал на груди у матери. Версиния сидела, не двигаясь, прижимая дочь к сердцу. На ее щеке горело клеймо его пальцев, но в глазах уже не было слез. Только лед. И тихая, всепоглощающая решимость, вставшая стеной между хрупкой новой жизнью в ее руках и холодной жестокостью мира за дверью. Тишина после бури. Тишина, в которой звенит щека и кричит душа. Его солнце… Его светило… Ксения. Имя обжигает горло, как яд. Он выжег им все прошлое, все "любимая", все "лучик". Оставил только пепел и этого маленького, беспомощного комочек на моих руках. Мою дочь. Его дочь. Он назвал ее существом. Пообещал ей небытие. И это… это невыносимо. Но боль рождает не слезы, а лед. Лед, который точит камень. Я не просто буду страдать. Нет. Он оттолкнул нас обеих. Значит, мы и станем его погибелью. Вместе. Этот ребенок… она будет моим клинком. Тонким, нежным, милым. Я выращу ее такой, чтобы он не смог устоять. Чтобы его холодное сердце дрогнуло. Чтобы он полюбил ее вопреки себе, вопреки ей, вопреко Ксении. А потом… потом эта любовь станет его слабостью. И Ксения. Прекрасная, северная Ксения. Она будет смотреть, как внимание ее герцога уплывает к этому "ничтожеству", к этому "призраку". Ревность — тихая, разъедающая. Она не вынесет этого. Ребенок станет трещиной в их зеркальной любви. Трещиной, которая расколет все. Жалость к дочери? Она где-то далеко, под толщей льда. Мое горе больше. Моя обида — острее. Она будет орудием. Искусным и беспощадным. Я направлю ее судьбу, как лучник направляет стрелу. В самое сердце этого дома. Пусть герцогство, построенное на предательстве, узнает, каково это — быть разорванным изнутри. А он… Разве в его глазах не мелькнуло что-то, когда он назвал меня солнцем? Нет. Это была лишь тень прошлого. Жжение на щеке — вот его правда. Его слова — вот его приговор. Любви не вернуть. Остается только месть. Холодная, медленная, сладкая месть. Дверь снова скрипнула,вырвав из глубоких размышлений деву. Открывшись уже без ярости, а с робостью. На пороге стояли Марта и Лина. Их лица были бледны, глаза опущены. Марта сделала шаг вперед, опустившись в реверанс. – Госпожа… – голос ее был хриплым от усталости и страха. – Его светлость… герцог… распорядился. Нам велено остаться с вами. Помогать. Присматривать… – Она запнулась, не зная, как назвать новорожденную. Версиния подняла на них взгляд. Не теплый, не благодарный, а оценивающий, проницательный. В ее мозгу, еще минуту назад кипевшем от мрачных планов, мгновенно щелкнул новый расчет. Шанс. Первый крючок. Они будут моими руками. Моими глазами и ушами в этом коридоре забвения. Через них я начну. – Встаньте, Марта, – сказала Версиния, и ее голос прозвучал удивительно ровно, почти мягко, контрастируя с лихорадочным блеском в глазах. – И ты, Лина. Вы… вы останетесь? Несмотря на его гнев? Лина, вся дрожа, кивнула. – Нам приказали, госпожа. Но мы… мы и сами… – она посмотрела на сверток в руках Версинии, и ее юное лицо исказилось состраданием. – Хорошо, – Версиния позволила себе слабую, искусственную улыбку, прижимая дочь чуть ближе. – Значит, у этой маленькой… у моей дочери… уже есть два ангела-хранителя. Вы помогли ей появиться на свет. Поможете ей и жить… Она замолчала, глядя на их простые, испуганные лица. План, жестокий и четкий, уже обрастал первыми плотью и кровью. Эти две женщины станут первыми нитями в паутине, которую она собиралась сплести. Паутине, в центре которой будет беззащитный младенец, а цель – падение герцога и гибель его нового «светила». – Принесите теплой воды и чистых пеленок, – тихо распорядилась Версиния, уже глядя не на них, а в будущее. – Моя дочь должна быть безупречна. С самого начала.