Защита восточной лилии

Семь лет спустя. Она стояла у высокого окна в своих покоях, и утренний свет, пробиваясь сквозь витраж, окрашивал её фигуру в холодные сине-серые тона. Двенадцать лет. Возраст, когда девочки ещё играют в куклы и мечтают о сладостях. Но Вайн Гриффорд не была девочкой. Она была произведением искусства, выкованным из льда и стали. Комната, в которой она провела последние семь лет, была просторной, но неуютной. Высокие потолки с лепниной , тяжелые парчовые портьеры бордового цвета, массивная кровать под балдахином — всё это досталось ей по статусу, но не согревало. На стенах висели гобелены с охотничьими сценами: разгорячённые всадники, залитые солнцем поляны, свора собак, рвущая оленя. Вайн ненавидела их. Слишком много жизни, слишком много жестокости, выставленной напоказ. Её единственным утешением было кресло у камина с высокой спинкой, обитое тёмно-зелёным бархатом, и небольшой письменный стол у окна, заваленный книгами и свитками. Здесь она проводила дни, читая, учась и глядя на мир сквозь мутное стекло. Семь лет изменили не только её, но и отношение к ней в замке. Слуги больше не смели шипеть ей в лицо «бастардка». Слишком страшно. Её взгляд, отцовский взгляд, пронизывал насквозь, заставляя опускать глаза. Она ни разу не повысила на них голос, ни разу не пожаловалась отцу. Но она смотрела. Просто смотрела, и от этого взгляда у самых наглых холодела спина. Никто не знал, чего от неё ждать. Она была тихой угрозой, и это работало лучше любых криков. Впрочем, ненависть никуда не делась. Она просто ушла в подполье. – Леди Вайн, – раздался за спиной скрипучий голос. Вайн медленно обернулась. На пороге стояла новая горничная, которую прислали после того, как прежние «ушли по собственному желанию» (на самом деле просто сбежали, не выдержав ледяной атмосферы). Эту звали Милда. Толстая, краснощёкая, с маленькими, вечно бегающими глазками. Она ненавидела Вайн той особой, лютой ненавистью, которую испытывают посредственности к тем, кто выше их, но не может ничего сделать. – Завтрак, – буркнула Милда, ставя поднос на край стола. – Каша. Хлеб. Вода. – Я просила чай, – спокойно сказала Вайн, не повышая голоса. – Чай только для членов семьи, – осклабилась Милда. – А вы… ну, вы знаете. Это была старая, избитая провокация. Проверка границ. Вайн знала: если она сейчас вспылит, Милда побежит жаловаться управляющему, что «бастардка зазнаётся». История повторится. Но Вайн больше не была той испуганной пятилетней девочкой. Она медленно подошла к столу, взяла в руки кусок хлеба, внимательно осмотрела его, как рассматривают редкий экспонат, и так же медленно положила обратно. Затем подняла глаза на Милду. В её взгляде не было гнева. Только абсолютное, ледяное спокойствие, от которого у служанки мурашки побежали по спине. – Ты права, Милда, – тихо произнесла Вайн. – Чай для членов семьи. И для тех, кого они приглашают. Я не приглашаю тебя оставаться. Можешь идти. – Но… я должна убрать… – Ты должна исполнять приказы. Я сказала: иди. Милда замерла. В её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Она открыла рот, чтобы возразить, но встретилась взглядом с Вайн и… не смогла. Просто развернулась и вышла, забыв даже закрыть за собой дверь. Вайн проводила её взглядом и усмехнулась — одними уголками губ. Маленькая победа. Она не накричала, не унизилась. Она просто поставила эту тупую бабу на место, не нарушив ни одного правила этикета. Она научилась этому за семь лет. Научилась убивать взглядом и словами, не прикасаясь к оружию. Она подошла к окну и снова посмотрела вниз, во двор замка. Там суетились люди, закладывали повозки, чистили коней. Обычная жизнь, от которой она была отрезана невидимой стеной. Вдруг её взгляд упал на две фигуры у конюшен. Две девушки-служанки, примерно её возраста, весело смеялись, делясь какой-то сплетней. Одна из них поправила другой платок, и этот простой, тёплый жест заставил сердце Вайн сжаться. Она резко отвернулась от окна. Не думай об этом. У тебя нет подруг. У тебя есть только мать и цель. Всё остальное — слабость.

***

Библиотека замка была отдельным миром — миром тишины, пыли и мудрости, спрессованной в тысячах томов. Высокие, до самого потолка, шкафы из морёного дуба хранили не просто книги, а память поколений. Здесь пахло воском, которым натирали полы, старой бумагой, кожей переплётов и чем-то ещё — неуловимым запахом времени, остановившего свой бег. В лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь узкие стрельчатые окна, танцевали пылинки, и казалось, что это души тех, кто когда-то сидел здесь и так же, как Вайн сейчас, искал ответы в древних фолиантах. Для Вайн библиотека была единственным местом в замке, где она дышала полной грудью. Здесь не было служанок с их ядовитыми взглядами, не было отца с его ледяным презрением, не было стен, давящих величием. Здесь её разум, вечно голодный и настороженный, мог путешествовать по мирам, куда её телу путь был заказан. Она приходила сюда задолго до уроков и уходила последней, когда старый смотритель, шаркая ногами, начинать тушить свечи. Старый магистр Орвис ждал её сегодня за тем же столом, за которым они занимались последние три года. Он сидел, сгорбившись над свитками, и его длинные, узловатые пальцы, похожие на корни старого дерева, бережно перебирали пергаменты. Орвис был настолько стар, что, казалось, помнил ещё прадеда нынешнего герцога. Его лицо избороздили глубокие морщины, глаза выцвели до бледно-голубого цвета, но разум оставался острым, как бритва. Он был единственным во всём замке, кто относился к Вайн без предвзятости. Не с любовью, нет — с холодным, профессиональным интересом учёного к редкому и сложному экземпляру. – Леди Вайн, – прошамкал он, когда она вошла и присела в положенном реверансе. Его голос скрипел, как несмазанная дверь. – Сегодня мы продолжим изучение династических войн прошлого века. Садитесь. Вайн опустилась на тяжёлый стул напротив него. Её спина была прямой, как струна, руки сложены на столе, подбородок чуть приподнят. Она смотрела на магистра с тем особенным, внимательным и немигающим взглядом, который пугал даже видавших виды придворных. Орвис ценил это. Большинство его прежних учеников — изнеженные отпрыски знатных семей — зевали, ёрзали и норовили улизнуть при первой же возможности. Эта девочка слушала так, будто от каждого его слова зависела её жизнь. Или чья-то смерть. – Итак, – начал он, водя сухим пальцем по строкам древней хроники, – после смерти короля Освальда Третьего разразилась война за трон между его племянником и младшим братом. Племянник имел законные права по крови, но брат был популярен в народе и среди мелкого дворянства. Вопрос к тебе, дитя: кто победил и почему? Вайн не задумывалась ни на секунду. Ответ родился в её голове мгновенно, словно она ждала этого вопроса всю жизнь. – Брат, ответила она ровным, спокойным голосом. – Потому что он женился на дочери самого сильного лорда западных земель, графа Эрвина, получив таким образом десятитысячную армию. И одновременно с этим он перекрыл племяннику доступ к продовольствию, осадив столицу с моря и с суши. Права решают мало, магистр, если за ними не стоит сила. Орвис одобрительно кивнул. В его выцветших глазах мелькнул огонёк удовлетворения. – Верно. Сила — решающий аргумент в политике. Но как долго брат удержал трон? – Семь лет, четыре месяца и двенадцать дней, – отчеканила Вайн. – Потом его убил собственный советник, герцог Мортон, подкупленный сторонниками племянника золотом и обещанием короны. – Почему? – прищурился магистр, подаваясь вперёд. – Почему советник, которого он возвысил, которому доверял, предал его? Вайн отвела взгляд к окну. За стеклом серое небо набухало дождём. Тучи ползли над башнями замка, как похоронная процессия. – Потому что, придя к власти силой, брат не озаботился легитимностью, – медленно, словно пробуя слова на вкус, произнесла она. – Он правил страхом, казнил неугодных, но не создал себе опоры среди знати. Он думал, что верность можно купить должностями и золотом. А советник, которого он считал другом, продал его за титул, потому что не видел в своём короле будущего. Только тирана. Орвис помолчал, внимательно, почти изучающе глядя на неё. Тишина в библиотеке стала густой, как мёд. Даже пылинки, казалось, перестали танцевать. – Какой урок ты извлекаешь из этой истории, дитя? – спросил он наконец, и в его голосе прозвучала не просто проверка знаний, а что-то более глубокое — словно он пытался заглянуть в её душу. Вайн на секунду прикрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись картины: отец, сидящий на троне, холодный и неприступный; Ксения, с её вежливыми, пустыми улыбками; мать, шепчущая в полумраке пристройки слова ненависти; стражники, смеющиеся под её окнами; служанки, шипящие «бастардка» за спиной. Всё это сплелось в единый, тугой узел, который нужно было разрубить. Она открыла глаза и посмотрела прямо на магистра. В её взгляде не было детской наивности. Был ледяной, взрослый расчёт. – Сила без легитимности — это песок, магистр. Можно построить замок на песке, но первый же шторм смоет его в море. Нужно, чтобы тебя признавали. Чтобы те, кто обладает реальной властью — лорды, военачальники, даже богатые купцы — видели в тебе не угрозу, а… необходимость. Или… Она сделала паузу, и в уголках её губ мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. – Или чтобы они боялись тебя настолько, что даже мысль о предательстве вызывала бы у них холодный пот и дрожь в коленях. Орвис откинулся на спинку своего кресла. Его старые кости скрипнули. Он долго смотрел на неё, и в его глазах отражалась сложная гамма чувств: изумление, тревога и что-то похожее на… уважение? Или страх? – Ты слишком много думаешь о власти для своего возраста, леди Вайн, – осторожно заметил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я думаю о том, что меня окружает, магистр, – ровно ответила она, не отводя взгляда. – Власть здесь повсюду. Ею пропитан каждый камень этого замка. Ею дышат стены, ею пахнет воздух. Было бы непростительной глупостью не замечать этого и не учиться понимать, как она работает. Особенно тому, кто… Она запнулась, но тут же продолжила: – …кто живёт в центре этой паутины. Орвис не нашёлся, что ответить. Он молча развернул следующий свиток, и они продолжили урок. Но когда Вайн, закончив занятия, собрала свои записи и, поклонившись, вышла из библиотеки, старый магистр долго смотрел ей вслед. Его взгляд был тяжёлым и встревоженным. – Что ты растишь, Земислав? – прошептал он в пустоту. – Кого ты взрастил в тени своего трона? Львицу или змею? Или то и другое вместе? Боюсь, однажды ты пожалеешь, что не придушил её в колыбели. Он вздохнул, покачал головой и уткнулся в свои пергаменты, но мысли его всё время возвращались к этой странной, пугающей девочке с глазами её отца и душой, выкованной из льда и ненависти. Вайн шла по длинному коридору обратно в свои покои. Её шаги были бесшумны, платье тёмно-серого сукна почти сливалось с каменными стенами. Проходя мимо открытой двери в малую гостиную, она услышала голоса. Женские, приглушённые, но отчётливые. Она замедлила шаг, почти замерла, прислушиваясь. Изнутри доносилось хихиканье и перешёптывание. – …видела, как она идёт? Плывёт, как привидение. Ни звука, ни взгляда. Жуть. – А платье? Серое, мешковатое. Дочь герцога, а одета хуже любой из нас. Позор. – Дочь? – фыркнул третий голос, более резкий. – Какая она дочь? Бастардка, каких свет не видывал. Отец на неё и смотреть не хочет. А туда же — леди Вайн Гриффорд. Тьфу. – Тише вы! – испуганно шикнул кто-то. – Услышит ещё. – Пусть слышит. Что она сделает? Побежит папочке жаловаться? – издевательский смех. – Так он её и слушать станет. Скажет: «Терпи». Как тогда, в детстве. Вайн стояла за углом, прижавшись спиной к холодной стене. Её лицо оставалось абсолютно спокойным. Ни один мускул не дрогнул. Только внутри, глубоко под рёбрами, что-то сжалось в тугой, холодный ком. Она узнала голоса. Эльза и Герта, те самые служанки, что издевались над ней в детстве, никуда не делись. Они просто стали старше, наглее и осторожнее. Теперь они не шипели ей в лицо. Теперь они прятались за дверями и точили свои языки за её спиной. Но ненависть осталась. И она была взаимна. Вайн не стала врываться, не стала устраивать скандал. Она просто постояла ещё минуту, запоминая интонации, имена, смешки. Потом развернулась и пошла дальше, но не в свои покои, а к лестнице, ведущей в пристройку. Ей нужно было к матери. Ей нужно было напитаться ненавистью, чтобы заглушить этот мерзкий, тошнотворный страх, который вдруг шевельнулся в груди. Страх, что они правы. Что она всегда будет только бастардкой, призраком, пустым местом. Но мать знала, как прогнать этот страх. Мать умела превращать его в оружие.

***

Комната Версинии встретила её привычным запахом сырости, увядших трав и чего-то ещё — горького, как полынь, и острого, как старая обида. За семь лет здесь почти ничего не изменилось. Всё та же узкая кровать с серым, застиранным покрывалом, тот же колченогий стол, заваленный бумагами, тот же маленький камин, в котором редко зажигали огонь — дрова берегли для зимы. На стене висело маленькое, мутное зеркальце, в которое Версиния смотрелась, когда прихорашивалась для единственного зрителя — собственного отражения. Но воздух здесь переменился. Он пропитался заговором. Каждая щель в стенах, казалось, хранила шёпот тайных разговоров. Под половицей у кровати был тайник, где лежали письма и документы, добытые за годы через верных людей. А верных людей, как ни странно, становилось больше. Опальные лорды, разорённые купцы, недовольные чиновники — все они, втихую, тянулись к этой забытой женщине, потому что она одна говорила то, что они боялись сказать вслух: герцог предаёт свои земли ради северной шлюхи. Версиния сидела за столом и при свете единственной оплывшей свечи перебирала какие-то бумаги. Услышав шаги дочери, она подняла голову. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на радость, но тут же погасло, сменившись обычным, напряжённым вниманием. – Что случилось? – спросила она без приветствий. – У тебя лицо… как у побитой собаки. Кто посмел? Вайн опустилась на край кровати, сцепив руки на коленях. Рассказывать матери о своих слабостях было стыдно, но и не рассказать — нельзя. Мать чувствовала всё. – Служанки, – тихо сказала она. – Эльза и Герта. Те же, что и тогда. Говорили за дверью. Называли бастардкой. Смеялись. Версиния медленно отложила перо. Её лицо, и без того бледное, стало белее мела. Глаза сузились, превратившись в две щёлочки, из которых на мир смотрела сама смерть. – И ты стояла и слушала? – спросила она голосом, тихим, как шипение змеи. – Почему не вошла? Почему не заставила их жрать свои слова вместе с зубами? – Я не могла, мама. Если бы я устроила скандал, отец бы… – Отец! – Версиния резко встала, опрокинув стул. – Вечно ты оглядываешься на отца! Он тебя сожрал бы и не поперхнулся! А ты всё ждёшь от него справедливости? Любви? Похвалы? Она подошла к дочери, нависла над ней, и в её глазах горел тот самый лихорадочный огонь, который так пугал Вайн в детстве. – Слушай меня внимательно, девочка. В этом мире есть только два сорта людей: те, кто бьют, и те, кого бьют. Третьего не дано. Твой отец относится к первым. Его северная сука — тоже. А мы с тобой… мы были вторыми. Долго были. Но это кончится. И кончится скоро. Она схватила Вайн за подбородок, заставляя смотреть ей прямо в глаза. Её пальцы были холодными и сильными, как стальные когти. – Ты должна научиться бить первой. Бить так, чтобы враг не встал. Не словами — словами тоже, сначала словами. А потом, когда придёт время, и не только словами. Ты поняла меня? Вайн смотрела в глаза матери и видела в них не любовь, а одержимость. Но другого выбора у неё не было. Она кивнула. – Да, мама. Я поняла. Версиния отпустила её подбородок и отступила на шаг. Её лицо смягчилось — ровно настолько, чтобы Вайн могла принять это за ласку. – Умница. А теперь смотри, – она подошла к столу и развернула перед дочерью одну из бумаг. – Это список северных договоров, которые заключил твой отец. Посмотри сюда, видишь? Пункт седьмой: «Земли восточного герцогства переходят под протекторат северной короны в случае отсутствия прямого наследника мужского пола». Вайн вгляделась в строки, написанные витиеватым, официальным почерком. Смысл доходил медленно, но когда дошёл, её сердце пропустило удар. – То есть… если у отца не родится сын… всё достанется Северу? – Всё, – подтвердила Версиния с мрачным удовлетворением. – Замки, земли, люди. Всё уйдёт под лапу северного волка. А Ксения, наша добрая, прекрасная Ксения, станет регентшей до тех пор, пока… ну, пока что-нибудь не случится. Им плевать на династию Гриффордов. Им нужны наши земли. – Но… я же есть, – растерянно сказала Вайн. – Я его дочь. У него есть наследник, пусть и… – Пусть и бастардка? – усмехнулась Версиния. – Именно. По законам наследования, незаконнорождённые дети не имеют прав на титул, если не подтверждены особым указом. А он такого указа не давал. Ты просто есть. Тебя терпят. Но после его смерти… Она сделала выразительный жест рукой. – Ксения либо выдаст тебя замуж за какого-нибудь северного урода, либо… просто уберёт с дороги. Ты ей мешаешь. Ты — напоминание о его прошлом. Обо мне. В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Слышно было, как потрескивает свеча и где-то далеко, в пристройке, скребётся мышь. Вайн смотрела на бумаги, и в её голове медленно, но верно складывался пазл. Она была не просто нелюбимым ребёнком. Она была препятствием. Угрозой. И её устранение было лишь вопросом времени. – Что же делать? – спросила она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала настоящая, детская растерянность. Версиния села рядом с ней, взяла её руки в свои. – Для начала — учиться. Ты уже учишься, и это хорошо. Потом — наблюдать. Запоминать всё, что происходит в замке, кто с кем говорит, кто на что жалуется. А главное – ты должна стать заметной. Ты должна появиться при дворе, на советах, на приёмах. Ты должна заставить их считаться с тобой. Чтобы когда придёт время, у них не было сомнений: ты — законная наследница. Или, по крайней мере, единственная, кто может бросить ей вызов. – Но отец не позволит. Он меня на дух не переносит. – Отец… опять отец. – Версиния усмехнулась. – Отец делает то, что велит ему его северная кукла. А она… она любит строить из себя добрую мачеху. Попроси её. Скажи, что хочешь учиться управлению, что хочешь быть полезной. Она растает. Она ведь искренне верит, что творит добро. Дура. Вайн задумалась. Просить Ксению? Ту, из-за которой всё это случилось? Ту, которую мать велела ненавидеть? Но мать же сама и говорит: используй её. Сделай орудием. – Я попробую, – тихо сказала она. – Не пробуй. Делай, – отрезала Версиния. – У нас мало времени. Северяне не будут ждать вечно. Чувствую, скоро что-то начнётся. И мы должны быть готовы. Она встала и подошла к тайнику под половицей. Достала оттуда небольшой, перетянутый бечёвкой свёрток и протянула дочери. – Здесь копии всех основных документов. Изучи их. Запомни имена, даты, условия. Это твоё оружие на первое время. А когда освоишь… Она замолчала, глядя на дочь с какой-то странной, пугающей нежностью. – Когда освоишь, мы начнём наступление. Вайн взяла свёрток. Он был тяжёлым, как кирпич. Но в её руках он казался легче пёрышка — потому что это был шанс. Её единственный шанс выжить в этом мире, который её ненавидел. Она убрала свёрток под плащ и поднялась. – Мне пора. Если меня хватятся… – Иди, – кивнула Версиния. – И помни, девочка: ты не одна. У нас есть союзники. Пока немного, но они есть. И с каждым днём их будет больше. Терпение. Только терпение. Вайн обернулась в дверях. Мать стояла у стола, освещённая сзади тусклым светом свечи. Её тень на стене была огромной, искажённой, почти чудовищной. Но Вайн уже не боялась чудовищ. Она сама училась им становиться. – Я не подведу тебя, мама, – сказала она. – Знаю, доченька. Знаю. Дверь закрылась. Шаги Вайн затихли в коридоре. Версиния ещё долго стояла неподвижно, глядя на огонёк свечи. Потом медленно, словно через силу, улыбнулась. – Молодец, девочка, – прошептала она. – Растёт моя маленькая змейка. Скоро, очень скоро мы покажем им всем, что значит настоящая, восточная месть. В её глазах отражался огонь — тот самый, что когда-то сжёг её любовь, а теперь разгорался в пламя ненависти, способное испепелить целое герцогство. Ночь опустилась на замок тяжёлым, непроницаемым пологом. Вайн вернулась в свои покои, когда часы на главной башне пробили десять ударов — время, когда приличные леди уже должны были видеть десятые сны. Но Вайн давно перестала быть приличной леди в глазах обитателей замка. Она была призраком, и призракам не нужен сон. Комната встретила её привычной холодной роскошью. Тяжёлые портьеры бордового бархата были задёрнуты, но сквозь щель между ними пробивался лунный свет, рисуя на полу бледную, дрожащую дорожку. В камине давно погас огонь, и в комнате было зябко, как в склепе. Вайн не стала звать служанку, чтобы та разожгла его снова. Во-первых, Милда всё равно сделает это с таким видом, будто оказывает величайшую услугу, а во-вторых... холод был ей привычен. Он стал частью её естества. Она села в кресло у камина, обхватив себя руками. Под плащом, прижатый к груди, лежал свёрток с документами, которые дала мать. Тяжесть бумаг казалась тяжестью всего мира, который она должна была завоевать или погибнуть. Но думать об этом сейчас не хотелось. Мысли разбегались, как тараканы от света, и возвращались к одному и тому же образу — к маленькой, выцветшей кукле, спрятанной в шкатулке на столе. Вайн встала, подошла к столу и откинула крышку шкатулки. Там, на потертом бархате, лежали две вещи: засушенный лепесток розы, подаренной Ксенией (она сама не понимала, зачем хранит его — может, как напоминание о том, что даже враги могут быть красивы), и кукла. Маленькая, нелепая, сшитая из грубой ткани, с оторванной пуговицей вместо глаза и вылезшими нитками вместо волос. Марта сделала её для неё, когда Вайн было года три, кажется. Она плохо помнила то время — только отдельные вспышки: запах хлеба из кухни пристройки, ласковые руки, заплетающие косички, тихий голос, поющий колыбельную про серого волчка, который не придёт, потому что Вайн хорошая девочка. Хорошая девочка. Вайн горько усмехнулась. Хороших девочек не бросают отцы. Хороших девочек не травят служанки. Хороших девочек не превращают в орудие мести собственные матери. Она бережно взяла куклу в ладони. Та была тёплой — от тепла её рук, от тепла воспоминаний. Вайн поднесла её к лицу, вдохнула запах старой ткани, пыли и... неуловимого, фантомного аромата, который мог быть только запахом Марты — хлеба, мыла и доброты. – Марта... – прошептала она в пустоту. – Лина... Где вы теперь? Глаза защипало. Вайн давно не плакала — разучилась, запретила себе. Слёзы были слабостью, а слабость в её положении — непозволительная роскошь. Но сейчас, в темноте, наедине с единственным напоминанием о тех, кто действительно любил её, она позволила себе эту роскошь. Всего на минуту. Слёзы текли по щекам — горячие, солёные, обжигающие ледяную кожу. Она не всхлипывала, не рыдала. Просто сидела, прижимая куклу к груди, и плакала молча, как плачут взрослые, когда никто не видит. Перед глазами проносились картинки: вот Марта учит её печь хлеб, вот Лина смеётся, заплетая ей косички, вот они втроём сидят у камина в пристройке, и Вайн чувствует себя в безопасности, впервые за долгое время чувствует себя нужной. – Я так скучаю по вам... – выдохнула она, и голос её дрогнул. – Так скучаю... Но прошлое не вернуть. Марта и Лина уехали. Мать сказала — уволили за неуспеваемость. Они теперь далеко, за стенами замка, там, где пахнет свободой и солнцем. Вайн надеялась, что им там хорошо. Что они нашли себе тёплое место, может быть, даже завели семьи. Что они счастливы. – Пусть у вас всё будет хорошо, – прошептала она, глядя на куклу сквозь пелену слёз. – Пусть вы будете счастливы. Вы это заслужили. Она поцеловала куклу в лохматую голову и осторожно, с бесконечной нежностью, убрала её обратно в шкатулку. Крышка щёлкнула, отрезая прошлое от настоящего. Слёзы высохли так же быстро, как и появились. Лицо Вайн снова стало непроницаемым, холодным, как зимнее небо. Она встала, подошла к окну и отдёрнула портьеру. Лунный свет хлынул в комнату, заливая её серебром. Внизу, во внутреннем дворе, было пусто и тихо. Только тени метались от стен, гонимые ветром. И вдруг Вайн услышала голоса. Стражники. Двое. Они стояли под её окнами, не подозревая, что ночной ветер доносит их слова прямо до неё. – ...слышал, наша бастардка опять к мамаше шастала, – лениво пробасил один. Голос был хриплый, прокуренный. – Вечно она туда таскается. Чего им там, в пристройке, неймётся? – А тебе-то что? – ответил второй, помоложе. – Пусть ходит. Нам какое дело? – Дело не дело, а глаза мозолит. Идёт, как тень, ни звука, ни взгляда. Жуть берёт. Я ей в глаза как-то заглянул — мороз по коже. Точь-в-точь наш герцог. Такие же пустые, холодные. – Герцог не пустые. Герцог злые. А у этой... пустота. Будто там вообще души нет. – А с чего ей быть, душе-то? Отец не признаёт, мать спятила, слуги ненавидят. Кто ж её душу-то согреет? Вот и выросла ледышка. Помолчали. Слышно было, как ветер свистит в щелях. – А помнишь тех двух баб, что лет семь назад казнили? – вдруг спросил молодой. – Марту и Лину? Которые бумаги воровать полезли? Вайн замерла. Сердце пропустило удар. Воздух в лёгких кончился. – Ну, – хрипло отозвался первый. – А чего их поминать? Сами виноваты. Полезли куда не просили. Их и того... в подземелье сначала, а потом на плаху. – Так я к чему: они ж вроде как при этой, при бастардке, раньше служили. Нянчили её, что ли. А потом их того... Может, она потому и ледышка, что их казнили? Может, они ей как родные были? – Мало ли кто ей был родные. Теперь нет никого. И не будет. Ладно, пойдём, холодно. Смена скоро. Их шаги затихли вдали. А Вайн стояла у окна, вцепившись в подоконник так, что побелели костяшки. В голове было пусто. Совершенно пусто. Только одно слово билось, как птица о стекло: казнили. Казнили. Не уволили. Не отправили прочь. Не дали им счастливую жизнь за стенами. Казнили. Ей было пять лет, когда это случилось. Она ничего не знала. Мать сказала: «Их уволили. Они уехали. У них всё хорошо». Она верила. Всё семь лет она верила в эту сладкую, горькую ложь. Она молилась за них ночами, представляла их лица, их дома, их детей. Она грела душу этой ложью, как греют руки у почти погасшего костра. А они были мертвы. Всё это время. Семь лет. Вайн медленно осела на пол, прижавшись спиной к холодной стене. Она не плакала. Слёзы кончились. Внутри была только зияющая, чёрная пустота. Пустота, в которую проваливалось всё: надежда, любовь, вера в то, что хоть что-то в этом мире было настоящим. – Мама... – прошептала она побелевшими губами. – Зачем ты соврала? Но ответ она знала. Мать соврала, чтобы сделать её сильнее. Чтобы привязать к себе крепче. Чтобы не было у Вайн других привязанностей, кроме ненависти к отцу и Ксении. Марта и Лина были соперницами за её сердце. И мать устранила их. Не руками палача, нет. Руками палача устранил их отец. Но мать... мать сделала так, что Вайн даже не попрощалась с ними. Даже не оплакала. Даже не узнала правды. Семь лет. Она сидела на полу, глядя в темноту, и перед глазами проходили картины одна страшнее другой. Марта и Лина в подземелье. Марта и Лина на плахе. Их головы... Вайн зажмурилась, зажимая уши руками, но образы не уходили. Они врезались в сознание раскалённым железом. А потом, сквозь тьму, пришла другая мысль. Холодная, как лёд, и острая, как клинок. Мать использовала их. Использовала, как использует сейчас её. И они погибли. А мать... мать продолжает сидеть в своей пристройке, поливать ядом её душу и строить планы мести. За чей счёт? За счёт её, Вайн? Впервые в жизни Вайн позволила себе усомниться в матери. Впервые в жизни она увидела в Версинии не страдалицу, не жертву, а манипулятора. Холодного, расчётливого, жестокого. Такого же, как отец. Только отец бил открыто, а мать жалила исподтишка, прикрываясь любовью. – Что же ты делаешь со мной, мама? – прошептала Вайн в пустоту. Ответа не было. Только ветер выл за окном, да где-то далеко пробили часы — полночь. Начало новых суток. Начало новой жизни. Вайн поднялась с пола. Ноги дрожали, но она заставила себя стоять прямо. Она подошла к столу, открыла шкатулку и взяла куклу Марты. Долго смотрела на неё, гладила выцветшую ткань. – Я отомщу за вас, – тихо, но твёрдо сказала она. – Я не знаю как. Я не знаю когда. Но клянусь вам: те, кто вас убил, заплатят. И тот, кто мне лгал... тоже заплатит. Она поцеловала куклу и убрала её обратно. Теперь это была не просто память. Это была святыня. И обет. Она отошла от стола и вдруг заметила на полу у двери что-то белое. Подошла, нагнулась. Это была роза. Белая, с длинным стеблем, перевязанная серебряной нитью. К ней прилагалась записка, на которой знакомым, изящным почерком было выведено: «Ты была великолепна сегодня. Я горжусь тобой. К.» Ксения. Вайн смотрела на розу, и в груди боролись два чувства: жгучая ненависть к этой женщине, разрушившей их семью, и... странная, нелогичная благодарность. Ксения была добра к ней. Всегда. Ксения не знала, что Вайн её ненавидит. Или знала, но всё равно пыталась протянуть руку. Вайн взяла розу, поднесла к лицу. Запах был тонким, сладким, почти приторным. Как ложь матери. Как её собственные надежды. Она медленно оторвала первый лепесток. Он упал на пол, белый на тёмном камне. Второй. Третий. Четвёртый. Лепестки ложились вокруг неё, как снег, как слёзы, как несбывшиеся мечты. – Красивая ложь, – прошептала она. – Как и всё здесь. Она оторвала последний лепесток и сжала оголившийся стебель. Шип впился в палец. Выступила капля крови — алая, как тайна, как боль, как обещание мести. Вайн поднесла палец к губам, слизнула кровь и уставилась в окно, за которым высилась тёмная громада башни отца. – Первый шип, – едва слышно сказала она. – Но не последний. Где-то внизу снова заговорили стражники. Новые, только заступившие на смену. – ...слышь, а правда, что герцог собирает совет лордов? – Правда. Говорят, северяне опять налоги подняли. Лорды недовольны. Может, война будет? – А нам-то что? Наше дело маленькое — стой да зевай. – Это ты зевай. А я спать хочу. Их голоса стихли. Вайн стояла у окна, глядя на луну, и её лицо было спокойным, как у статуи. Но внутри, глубоко под слоями льда и боли, зарождалась буря. Буря, которая смела бы всё на своём пути, если бы ей дали волю. Но пока она была узницей в золотой клетке. Узницей, которая училась ждать. Которая училась ненавидеть. Которая только что потеряла последнюю надежду на то, что в этом мире есть хоть кто-то, кто любил её по-настоящему. Марта и Лина погибли семь лет назад. А она только сегодня похоронила их по-настоящему. Вайн отошла от окна, легла на кровать, не раздеваясь, и уставилась в потолок. Спать она не собиралась. Она думала. Думала о матери, о Ксении, об отце, о Марте и Лине, о стражниках, о лордах, о документах в свёртке. Думала о том, что теперь у неё нет никого, кроме неё самой. И это, наверное, к лучшему. Потому что никому нельзя верить. Ни отцу, ни матери, ни тем, кто улыбается и дарит розы. Только себе. За окном занимался рассвет. Серый, холодный, безжалостный. Новый день начинался в замке Гриффордов. День, который мог стать последним для многих. Но Вайн об этом ещё не знала. Она знала только одно: она выживет. И отомстит. За Марту. За Лину. За себя, пятилетнюю, которая так глупо верила в сказки. Она закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, без сновидений сон. Кукла Марты лежала в шкатулке, охраняя её покой. А на полу, у ножки кровати, белели разбросанные лепестки розы — последний подарок от той, кого Вайн поклялась ненавидеть, но не могла.