Я нашел тебя среди пепла...

Коноха, 68-й год. Седьмой месяц беременности. Дальний дом у пруда стоял на отшибе квартала Учиха с тех пор, как его построил ещё дед Кея. Красные ворота облупились, крыша проваливалась с северной стороны, а сакура во дворе цвела раз в три года и всегда кроваво-алым. Теперь здесь жили они вдвоём, и мир за забором будто перестал существовать. Кей возвращался только после полуночи. Прыгал через стену с южной стороны, где не было постов, ставил на крыльцо мешок с продуктами и сразу шёл к ней. Хана уже не спала — сидела на веранде, закутанная в его старую куртку, ладони лежали на большом животе. — Сегодня опять следили, — тихо говорил он, снимая мокрый плащ. — Я знаю, — отвечала она. — Видела тень на крыше соседнего дома. С шести вечера до десяти. Потом сменились. Они больше не спрашивали «как долго ещё». Просто жили от заката до заката. Внутри дома пахло рисом, травами и свежей древесиной — Кей сам чинил пол, чтобы ребёнок не провалился, когда начнёт ползать. На стене висела одна фотография: они вдвоём на какой-то забытой миссии в стране Волн, оба молодые, уставшие, но улыбающиеся. Хана иногда подолгу смотрела на неё и гладила живот. Однажды ночью ребёнок толкнулся так сильно, что она ахнула. Кей влетел в комнату с кунаем в руке, думая, что началось. Она схватила его за запястье и прижала ладонь к животу. — Чувствуешь? Он замер. Толкнул снова — чётко, уверенно, прямо под его ладонью. Кей медленно опустился на колени перед ней, прижался лбом к её животу. — Сильная, — прошептал он, голос дрожал. — Точно в маму. Хана впервые за всё время заплакала — беззвучно, просто слёзы текли по щекам и капали на его волосы. Он обнял её за талию и так просидел до утра. На восьмом месяце пришёл нин-кен. Старый, седой, с шрамом через морду — тот самый, что когда-то был у Кея в команде. Принёс свёрток на шее: одна записка, без подписи. «Корень следит. Дандзо знает. После — заберут ребёнка. Бегите сейчас». Кей сжёг записку в раковине. Пепел смыл водой. В ту ночь он впервые за всё время не спал, сидя на веранде и ожидая страшного. — Мы не успеем, — сказала Хана на рассвете. — Успеем. Я найду способ. — Нет, — она покачала головой. — Я чувствую. Он хочет родиться здесь. В Конохе. И я... я не хочу бежать больше. Она положила его руку себе на живот. — Пусть хотя бы родится дома. Кей не спорил. Просто поцеловал её ладонь и пошёл чинить крышу — чтобы дождь не капал на кроватку, которую он сколотил из старых досок. За неделю до срока он отвёз её в тайную лечебницу на окраине — ту самую, где когда-то ставили печати и проводили «особые» роды. Туда же, где через три часа после рождения убьют её саму. Но пока они ещё не знали точного часа. Пока ещё была ночь, и Кей нёс её на руках через тёмные переулки, а она шептала ему что-то в ворот куртки: — Если девочка — назовём её так, как мы решили. — А если мальчик? — Тогда ты всё равно назовёшь его этим именем. Я знаю тебя. Он рассмеялся — тихо, еле слышно. Дождь лил так, будто небо решило утопить деревню за одну ночь. Кея не пустили дальше приёмной. Он стоял у двери, прижатый спиной к стене, кулаки сжаты. За дверью — только голоса медиков, шаги, иногда тихий стон Ханы. Он считал секунды между ними, как считал когда-то взрывы на поле боя. В 23:47 дверь открылась. Медик — тот самый пожилой с седой косой — кивнул: — Девочка. Жива. Мать тоже пока держится. Кей влетел в палату. Хана лежала бледная, волосы мокрые от пота, но глаза светились. На руках — крошечный свёрток. Она подняла взгляд и улыбнулась так, будто весь мир вдруг стал правильным. — Подойди, — прошептала. Он подошёл на деревянных ногах. Она осторожно развернула пелёнку. Девочка спала, губы чуть приоткрыты, тёмные волосы прилипли ко лбу. Глаза закрыты. — Посмотри, — Хана чуть сдвинула веко пальцем. Сначала белые. Потом, на долю секунды, вспыхнули красным — три томоэ уже были на месте. И сразу погасли. Кей выдохнул так, будто впервые за годы вдохнул. — Имя, — сказала Хана. — Скажи ей. Он наклонился к крошечному уху и прошептал то самое имя, которое они выбрали ещё в госпитале страны Травы. Тихо, чтобы никто, кроме них троих, не услышал. Девочка пошевелила губами во сне. Хана прижала дочь к груди, поцеловала в лоб. — Ты будешь свободной, — сказала она. — Мы сделаем всё, чтобы ты была свободной. Около двух ночи медик вернулся — один, без слов. В руке — короткий медицинский кунай с тонкой синей печатью на рукояти. Бесшумная взрывная печать. Специально для таких случаев. Кей рванулся к двери, но её уже заперли изнутри. Он ударил плечом — дерево не поддалось. За стеной — только один короткий вдох Ханы. И тишина. Он выбил дверь на третьей попытке. Ворвался. Хана лежала на спине, глаза открыты в потолок. Кунай всё ещё торчал над сердцем. Кровь не текла наружу — взрывная печать разорвала всё внутри. Девочка в кроватке рядом тихо спала, будто ничего не случилось. Кей упал на колени. Взял её руку — ещё тёплую. Потом взял дочь. И исчез через окно в дождь. Он бежал всю ночь. С ребёнком под курткой, с её запахом на руках и с её последним словом в голове. К утру он был уже в дальнем доме у пруда. Положил дочь в кроватку, которую сам сколотил. Сел рядом на пол. И впервые за всю жизнь заплакал — тихо и сдержанно, как плачут шиноби, которые знают, что кричать нельзя. В его голове был лишь один вопрос- «Почему Хана? Почему не я или мы все?...» За окном сакура выпустила первый цветок- кроваво-алый. Прошло семь лет и все это семь лет Кей Учиха жил под чужим именем, под чужими взглядами и под постоянным прицелом АНБУ из Корня, которые никогда не уходили дальше крыши напротив. Он научился всему, чему не учат в академии: готовить одной рукой, пока другая баюкает ребёнка, улыбаться детям Учиха, которые плевали ей вслед, шептать «всё хорошо» каждый раз, когда она просыпалась от кошмаров и спрашивала: «А где мама?» Он никогда не отвечал на этот вопрос, ибо сам задавался им все эти годы. Просто прижимал её к себе крепче. Девочка росла молчаливой. Глаза открывала только дома. Если случайно вспыхивал Бьякуган — тут же закрывала лицо ладошками. Если Шаринган — Кей закрывал ей глаза своей ладонью и шептал: «Не сейчас. Пока нельзя». Он учил её прятать силу так же, как когда-то прятал свои чувства к Хане. В квартале Учиха их звали «позором за стеной». Взрослые отводили взгляд, когда Кей проходил мимо с дочерью за руку. Старейшины шептались за закрытыми ставками: «Грязная кровь», «Хьюга в наших стенах», «Не должен был жить после такого». Женщины, которые когда-то здоровались с ним, теперь переходили на другую сторону улицы, будто от них пахло проклятием. Детям запрещали играть с ней. Но дети не слушаются запретов. Когда она в три года впервые вышла за забор одна, к ней подошла стайка мальчишек постарше. Один плюнул ей под ноги. Другой толкнул так, что она упала в грязь. Третий крикнул: «Ты не одна из нас!» Она сидела в луже и не плакала — просто смотрела на них широко раскрытыми глазами и спрашивала внутри себя: «Почему они злые? Я же ничего не сделала...» В пять лет её заперли в сарае на три часа. Сказали: «Посиди тут, пока не поймёшь, что тебе тут не место». Она сидела в темноте, прижав колени к груди, и думала: «Если я стану совсем маленькой, меня не заметят? Если я закрою глаза, они исчезнут?» Тогда она впервые спросила: — Папа, а почему все нас ненавидят? Он сел рядом на пол, взял её маленькие ладошки в свои и ответил единственное, что мог: — Потому что боятся. А боятся они того, что ты сильнее их всех вместе взятых. В шесть её столкнули в пруд зимой. Лёд был тонкий. Она провалилась по пояс, кричала, пока Кей не вытащил. Дети стояли на берегу и смеялись. Она смотрела на них сквозь слёзы и спрашивала себя: «Почему они хотят, чтобы я исчезла?» Каждый вечер она возвращалась домой молча. Не жаловалась отцу. Просто уходила к себе, ложилась лицом к стене и шептала в подушку: « Может будет лучше, если меня не будет?» , « Папе будет лучше без меня?»... Каждый год в день её рождения Кей приносил один-единственный цветок сакуры — тот самый, кроваво-алый, который расцветал вне очереди. Срезал ночью, пока она спала. Ставил в вазу и говорил: «Это от мамы». Она кивала и больше не спрашивала. Время шло и в шесть лет она уже могла одним взглядом остановить собаку, которая лаяла на неё за забором. Кей увидел — и в тот же вечер поставил на её дверь печать, чтобы она не выходила ночью. Шло время и в семь лет одним днем он собрал маленький узелок: два куная, старый плащ Ханы, немного денег, еды и фотографию, где они втроём — он, Хана и ещё не родившаяся дочь (просто её живот и их руки на нём). Он явно был чем-то обеспокоен. — Завтра уходим, — строго сказал он. Она кивнула, глаза серьёзные, совсем не детские. — Далеко? — Очень. Там нас никто не найдёт. Она обняла его за шею и прошептала: — Я буду послушной. Обещаю. Он поцеловал её в макушку и вышел на крыльцо покурить сигарету, еще не зная, что она будет его последней. Дождь ещё не начался. Но воздух уже сгущался, пах озоном и кровью. На крыше напротив стояли два силуэта в масках. Один из них тихо произнёс: — Цель подтверждена. Завтра в 02:00. Без шума. В доме девочка спала, сжимая в кулачке тот самый кроваво-алый цветок, который отец принёс год назад и который всё ещё не завял. Тридцать семь секунд ещё не начались. Но уже всё было кончено.