Я нашел тебя среди пепла...

За неделю до судного дня. 8 октября. Площадь. Утро было серым и безветренным. На небольшой площади перед управлением полиции Учиха собралось человек сто пятьдесят — мужчины, женщины, подростки, даже несколько стариков, опирающихся на посохи. Люди из клана. Лица у всех были одинаковые: усталость, злость и что-то ещё, что копилось годами и наконец прорвалось наружу. Вперёд вышел Инаби Учиха, один из старших следователей полиции. Высокий, худой, глаза красные от недосыпа. Он не кричал. Он просто поднял руку — и толпа затихла, как будто кто-то выключил звук. — Мы больше не желаем жить на отшибе, — сказал он спокойно, но каждое слово падало тяжёлым камнем. — Наши дети ходят в академию через всю деревню и возвращаются с синяками, потому что «с отшиба». Наши жёны боятся ходить на рынок одни. Наши старики умирают, не дождавшись нормальной медицинской помощи, потому что ближайший госпиталь — в центре, а туда «не положено». Толпа зашумела. Кто-то выкрикнул из задних рядов: — А эта девчонка?! Её нам подсунули, как бомбу с часовым механизмом! Мы не знаем, когда она рванёт, но рванёт точно по нам! Инаби не обернулся. Он просто продолжил: — Мы требуем переселения в центральные кварталы. Мы требуем равных прав. И мы требуем, чтобы та, кого нам навязали семь лет назад, наконец исчезла из нашего района. Она не Учиха. Она угроза. На этот раз шум был громче. Кто-то крикнул: — Пусть Корень заберёт её! Кто-то другой: — Или мы сами решим проблему! Из толпы вышел Яширо Учиха, ещё один старейшина, с седыми висками и голосом, который когда-то заставлял дрожать преступников. Он встал рядом с Инаби и поднял руку, требуя тишины. — Мы не просим, — сказал он жёстко. — Мы ставим ультиматум. Либо Хокаге выполняет наши требования, либо клан перестаёт быть частью этой деревни. Мы не шутим. Толпа взорвалась. Кто-то зааплодировал. Кто-то начал скандировать: — Учиха! Учиха! Учиха! Молодой парень лет двадцати, с свежим шрамом на щеке, вылез на ящик и крикнул так, что голос сорвался: — Я сам видел, как она смотрела на мою сестру! Глаза белые, потом красные — и сестра потом три дня не могла встать, чакра как выжженная! Это не ребёнок! Это оружие! Женщина средних лет, с ребёнком на руках, добавила громко: — Мой сын боится ходить мимо того дома! Говорит, что чувствует, как она смотрит сквозь стены! Инаби снова поднял руку. Тишина вернулась почти мгновенно. — Мы не уйдём, пока нас не услышат, — сказал он. — И если нас не услышат словами — услышат иначе. Имя девочки так и не прозвучало ни разу. Не нужно было. Все знали. Все боялись. Все хотели, чтобы она исчезла. Поздним вечером в Башне Хокаге Хирузен сидел один, когда в дверь постучали два раза — коротко, по-военному. Вошёл капитан АНБУ в маске «Кошка», опустился на одно колено. — Хокаге-сама. У управления полиции Учиха около ста пятидесяти человек. Открытый протест. Требуют переселения в центр и угрожают «решить вопрос» с девочкой на окраине самостоятельно. Ведут Инаби и Яширо. Ситуация выходит из-под контроля. Хирузен отложил свиток, который читал, и медленно набил трубку. — Понял. Передай Данзо, Кохару и Хомуре: совет через двадцать минут. Тэкай и Яширо пусть тоже будут. Скажи им: если не придут сами, я приду к ним лично. — Принято. Капитан исчез в лёгком вихре листьев. Через восемнадцать минут кабинет уже был полон. Данзо вошёл первым, без звука, встал у окна. Кохару и Хомура появились вместе, обменялись короткими взглядами и заняли свои привычные места. Последними вошли Инаби и Яширо — спины прямые, лица каменные. Не сели. Остались стоять напротив стола. Хирузен дождался, пока дверь закроется, и только тогда поднял взгляд. — Говорите, — сказал он спокойно. Трубка в руке уже дымилась. Инаби заговорил первым, голос ровный, холодный, будто он читал приговор: — Клан больше не будет терпеть дискриминацию. Мы живём на отшибе, как в ссылке. Дети возвращаются из академии избитые, старики умирают без нормальной помощи. Мы требуем переселения в центральные кварталы. Иначе мы сами защитим свои права. Любой ценой. Яширо продолжил, не повышая голоса, но каждое слово било: — И мы требуем убрать ту, кого нам навязали семь лет назад. Она не Учиха, она угроза. Пока она среди нас — мира не будет. Кохару втянула воздух сквозь зубы. Хомура поправил очки и бросил быстрый взгляд на Хирузена. Данзо, всё ещё у окна, произнёс не поворачиваясь: — Права? Вы и так держите в руках всю полицию деревни. А теперь ещё и ультиматумы. Интересно, кому именно вы угрожаете. Яширо посмотрел на него прямо, не моргнув: — Тому, кто нас сюда загнал. И тому, кто подсунул нам бомбу замедленного действия в образе ребёнка. Хирузен медленно выпустил длинную струю дыма. Тишина стала такой плотной, что слышно было, как тлеет табак. — Переселение в центр невозможно, — сказал он спокойно, но так, что в комнате будто упала температура. — Хьюга держат север и восток мёртвой хваткой. Дважды перекрывали поставки печатей и лекарств, стоило нам только заикнуться о пересмотре границ. Третий раз — и Коноха останется без барьеров и без медиков на целый месяц. Так же у нас сейчас есть проблемы и по важнее. Кровавый Лотос может объявиться в любой момент. Я готов снять все наблюдательные посты с ваших улиц и дать полную автономию внутри квартала. Это всё, что я могу дать, не развязывая войну внутри деревни. Инаби чуть наклонил голову: — Автономия за стеной — это не автономия, Хокаге-сама. Яширо добавил тише, но так, что услышали даже стены: — И пока эта девочка дышит рядом с нашими детьми — никакой автономии не будет. Мы сами решим вопрос, если деревня не хочет. Хирузен молчал несколько долгих секунд. Потом постучал трубкой по пепельнице — один раз, сухо, отрывисто. — Я услышал вас. Передайте клану мои слова. Они поклонились — коротко, формально, без капли тепла — и вышли. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Кохару первой не выдержала: — Хирузен, это уже не просто недовольство. Они открыто угрожают. Что мы будем делать? Хомура кивнул, голос дрожал от волнения: — Если Учиха начнут действовать сами, мы получим гражданскую войну за одну ночь. Хирузен поднял ладонь — жест спокойный, но властный. Все замолчали мгновенно. — Я разберусь, — сказал он твёрдо. — Лично. А сейчас — всем выйти. Кохару и Хомура переглянулись, поклонились и вышли без лишних слов. Дверь снова закрылась. Остались только двое. Данзо медленно подошёл к столу, остановился в двух шагах. — Видишь? — произнёс он тихо, без единой эмоции. — Они сами вынесли ей приговор. Сами назвали угрозой. Сами готовы убрать. Я просто помогу клану сделать то, что он и так уже решил. Хирузен посмотрел на него долго, очень долго. — Никаких убийств без моего прямого приказа, Данзо. Данзо чуть наклонил голову — ни из согласия, на его лице промелькнула тихая ухмылка. — Конечно, Хокаге-сама. Я лишь уберу повод для бунта. Клан успокоится. Ты сохранишь мир. Все останутся довольны. Хирузен постучал трубкой ещё раз — сильнее. — Я найду другой путь. Данзо помолчал. Потом повернулся к двери. — Другого пути уже нет, — сказал он почти шёпотом, но Хирузен услышал. — Они сами его сожгли сегодня на площади. И вышел. В коридоре его уже ждал оперативник Корня. Маска опущена, голос глухой: — Что решили, Данзо-сама? Что дальше? Данзо остановился. Под повязкой мелькнула едва заметная усмешка. — Пора вспомнить старого друга, — сказал он тихо. — Белого Клыка. В этот же день, после ночного совета в подземный кабинет корня открылась дверь. Один фонарь, тени острые. Вошёл мужчина средних лет, шиноби. Шаг тяжёлый, глаза красные от недосыпа. Данзо поднял взгляд, уголок рта едва дрогнул. — Проходи, Хатаке. Не думал, что ты всё ещё отвечаешь на мои записки. Сакамо остановился в трёх шагах. Не сел. — Говори. Данзо сложил пальцы домиком. — Коротко и по делу. Кей Учиха и его дочь. Нужно от них избавиться. Чисто и без следов. Клан перестанет рычать. Хирузен получит тишину. А ты наконец-то смоешь с себя старое пятно. «Белый Клык» снова станет именем, а не ругательством. И я пригляжу, чтобы твой сын никогда не нёс бремя отца-предателя. Чтобы у Какаши было будущее без этой тени. Сакамо молчит. Только челюсть напряглась. Данзо продолжает, голос спокойный, еле слышный: — Ты знаешь, какая она. Ты знаешь, что клан Учиха способен сделать, если решит, что она — их оружие. Сегодня она ребёнок. Завтра — кошмар, который никто не остановит. Сакамо тихо: — Ей семь лет. Данзо чуть наклоняет голову. — Семь лет — это возраст, когда Шаринган уже может проснуться. А у неё глаза меняют цвет без крови и без слёз. Я не прошу резать спящих. Я прошу убрать угрозу, пока она не выросла. Ты делал это раньше. Ради Конохи. Сакамо смотрит в пол. — Ради Конохи... Или ради тебя? Данзо пожимает плечами. — Разница есть только для тех, кто проигрывает. Тишина тяжёлая, как камень. Сакамо поднимает взгляд. — Дай мне время подумать. Данзо смотрит на него долго. Потом кивает — один раз. — Три дня. На третий я найду другого. Сакамо разворачивается и уходит. Дверь закрывается глухо. Он выходит на ночную улицу. Ветер холодный, режет лицо. В голове крутится одно: «Если соглашусь — снова стану убийцей по чужому приказу. Если откажусь — Данзо найдёт того, кто не откажется. Хотя... может это был предлог... И тогда девочка всё равно умрёт. А Какаши останется с отцом, который струсил. Третий путь... Где он, чёрт возьми?» Три дня. Только три дня, чтобы выбрать, кем стать в глазах собственного сына. Следующие сутки прошли в тумане.  Сакамо почти не спал. Он исчезал до рассвета, возвращался на час-другой, потом снова уходил.  Какаши слышал, как отец тренируется на заднем дворе: треск молний, запах озона, глухие удары по дереву.  Иногда доносился хриплый кашель — Сакамо курил слишком много.  Какаши лежал в своей комнате, уставившись в потолок, и фиксировал всё это с холодной точностью:  «Опять не спит.  Опять себя гробит.  Опять прячется за тренировками, как тогда, после той миссии». На четвертый день, ближе к вечеру.  Дом Хатаке. Какаши вернулся с тренировки — лицо в грязи, волосы мокрые от пота. Снял обувь и замер. Сакамо стоял в дверях своей комнаты.  Высокий, но будто сгорбленный под невидимым грузом.  Глаза красные, кожа натянута на скулах, щёки впалые. Выглядел старше своих лет. — Я уйду по делам, — сказал он спокойно, но голос чуть дрогнул на последнем слове.  — На пару дней.  Присмотри за домом. Какаши почувствовал, как внутри всё стянуло холодным узлом. Он знал этот тон.  Так отец говорил, когда не хотел, чтобы спрашивали.  Когда прятал что-то тяжёлое. — Отец... всё в порядке? Сакамо подошёл ближе.  Какаши невольно напрягся — привычка.  Но когда тяжёлая тёплая ладонь легла ему на макушку, как в детстве, он не отстранился.  Просто замер. — Всё будет хорошо, — сказал Сакамо, и улыбнулся — через силу, но искренне.  — Просто... будь сильным, ладно?  Всегда. Какаши кивнул. Горло сжало.  Он хотел спросить, но слова не шли. Сакамо убрал руку. Развернулся и вышёл. Дверь закрылась. Какаши остался стоять в коридоре.  Ладонь отца всё ещё горела на макушке.  Он сжал кулаки. «Опять уходит.  Опять что-то скрывает.  Как всегда». Снаружи, на крыльце, Сакамо закурил последнюю сигарету. Солнце садилось, окрашивая небо кровью. Он посмотрел в сторону башни Хокаге. «Я не нашёл третьего пути.  Завтра я пойду к Данзо и откажусь. Хирузен узнает правду. Если умру — пусть Какаши останется чистым.  Если выживу...  Нет. Скорее всего все уже решено». Окурок упал в пыль.  Он раздавил его ботинком и пошёл в ночь.  Прочь от дома. Прочь от сына, который смотрел ему вслед с холодным, внимательным взглядом.