Спокойная ночь

      Рома не любил свои сны. Тревожные, отрывистые, похожие на смесь дешёвых боевиков и бредней шизофреника, они оставляли за собой лишь оглушительную пустоту и отвратительно громкий гул в голове. Каждый вечер он засиживался допоздна, оттягивая время отбоя, как только мог. Ворочался на узкой постели лениво и устало, буквально умолял своё тело пойти ему навстречу и научиться существовать без лишних часов с провалами в удушающее забытье. Там, за границей сознания, он пережил столько, что, кажется, постарел наяву на десяток лишних лет. Потери близких, слом всех хрупких мечт и надежд, разочарования от неудач, пленение, гонение - ужасы на любой вкус. Если во сне мы поступаем так же, как вели бы себя в реальности, то Рома готов себе удивляться - он никогда бы не подумал, что в нём живёт столько страхов. Насекомые, высота, вода, космическая бездна. Даже герои безобидных детских сказок становились изнаночной версией себя, по щелчку пальцев превращаясь в жутких, неумолимых злодеев. Спать было страшно, но бороться с собой не оставалось сил. Не после нескольких лет еженощно переживаемого безумия.       Под глазами давно залегли синяки, теперь и не скажешь - в какой раз он просыпался, пронзённый насквозь вражеским копьём, а в какой не спал вовсе. Рома часто часами пялился в сплошную черноту леса за окном, выкуривая одну сигарету за другой.  В такие моменты Пятифанов не мог даже ни о чём думать. Пустые, тоскливые слова никак не желали складываться в осмысленные предложения. Вместе с сигаретным дымом в лёгких оседало удушающее ничуть не хуже никотинового смога, тяжёлое, сухое и слишком большое для его тела "почему?". Раньше он вопрошал, почему он должен раз за разом заставлять себя заснуть, если от этого больше вреда, чем пользы. Теперь же с напускным безразличием интересуется у елей и звёзд, почему он просыпается. В ответ всегда - тишина, вязкая и густая, наполненная лишь отзвуками дневной жизни. Но Роме достаточно. Не те вопросы. Не те силы, чтобы принять ответы на них.       Зимой особенно тяжело. Резкие порывы ледяного ветра за окном, особенно непроглядная жуткая темень и перекатывающийся по углам треск старого дома распаляют сквозь сон его и так слишком богатое воображение. Вот и сейчас время неумолимо близится к двум, а Роме хочется выть в унисон метели от желания хотя бы разок почувствовать каково это - по-настоящему отдохнуть.       Завтра тяжёлый день. Физкультура третьим уроком. Даже прогулять не выйдет - учитель специально его караулит и чуть ли не за шкирку тащит потом в раздевалку. Из молодых и инициативных, ударник труда. Нужно попытаться уснуть. Возможно, хотя бы сегодня хулиган выиграет эту лотерею. Так и тянет скрестить пальцы на удачу, когда глаза чуть закатываются, а губы кривятся в горькой усмешке. Веки придавливает бетонной плитой. Пятифанов больше не в силах сопротивляться.       Долгие минуты в ожидании очередного сценарного шедевра вязкой нугой вместо крови заполняют вены. Невозможно двигаться, а вдохи тяжёлые, будто сквозь забитый фильтр противогаза. В этом огромном, сдавливающим тело нигде до одури холодно. Видимо, сегодня он играет роль жертвы маньяка, запертой в холодильнике до худших времён.       Рома ошибся. Чёрное полотно всё дальше, поблёскивает то тут, то там мелкими искорками. Незримый, но ощущаемый самой кожей туман, отступает, оголяя высотки елей и сосен. Что ж, кажется, от маньяка придётся для начала побегать по зимнему ночному лесу. Неутешительный прогноз - физической активности ему и завтра в школе хватит.       Хулиган пытается оглядеться внимательнее, дать глазам привыкнуть. Он ведь знает лес в округе как свои пять пальцев, наверняка ему приснилось место, которое они с командой Вольтрона исходили вдоль и поперёк. Всё тщетно, обманчивые звёзды - сегодня лишь декорация для антуража. Их свет не достигает сумрачной чащи, лишь подпитывает отчаивающегося, замерзающего мальчика надеждой. Такой же пустой и блеклой, как их насмешливое сияние где-то в вышине.       Между деревьями ни порыва ветерка. Недвижный воздух стекленеет, рассыпается на кусочки от малейшей попытки двинуться. Щёки и нос пронзает будто иглами, до слёз больно. Пальцы рук и ног постепенно коченеют, а температура с каждой секундой падает все ниже. Нужно выбираться, иначе умрёт.       Рома делает первый неуверенный шаг, хмурит покалывающий лоб и ощупывает ближайшее к нему дерево. Кора режет кожу, оставляя на ладони длинные саднящие раны. Хулиган уже изучил эту дурацкую логику снов, не поддающуюся осмыслению на трезвую голову. Сейчас он получил предупреждение - лес хочет его прикончить. Малейшее неверное движение, и ветви вековых гигантов обернутся саблями и ножами. Всё, чем полнится эта чаща - его враг. Он здесь чужой. Надеяться на помощь бессмысленно.       Подобные кошмары Пятифанов ненавидит особенно сильно. Привычное выворачивается наизнанку, и мнимое ощущение уверенности в собственных действиях рассыпается на глазах под ворохом навязанных новой реальностью правил. Это дезориентирует, сеет в голове хаос, и дальше Рома вынужден лишь плыть по течению, наблюдая, как собственное сознание играется с ним, словно с бездушным солдатиком, которому нестрашно раз за разом погибать в воображаемых воинах. Но Пятифанов не солдатик и каждый раз ему страшно до тошноты. Особенно, когда он остаётся с новой вселенной один на один, как сейчас. Его штормит, мечет в разные стороны, а в любую секунду за спиной может появиться очередной фантомный, непобедимый противник.       Тишина давит на виски и только сейчас он понимает, что на макушке нет даже привычной шапки. Судорожно ощупывает карманы и нервно усмехается. Даже ножа нет. В этом лесу он безоружен, ему нечего противопоставить сгустку тьмы вместо неба, нечем отбиться от наточенных ветвей. Нечего выставить перед собой, когда на горизонте появится враг.       И нет средства досрочно закончить эту экзекуцию, убив себя прежде, чем это попытается сделать очередной недружелюбный мир.       Иногда сны и правда были невыносимы настолько, что в них Рома лишал себя жизни. С каждым разом это давалось всё легче. Любимый нож-бабочка всегда был в его кармане. А если и нет, хулиган мог заставить его появиться там. Пока ты веришь во что-то во сне - оно и происходит, такая логика. Но сейчас как бы Рома ни пытался, карман не тяжелеет, а время стремительно истекает.       Не остётся сил даже ругаться. Этот чёрный, недвижный, по-настоящему мёртвый лес делает Рому совершенно беззащитным и беззубым. Нет больше вариантов, кроме бегства.       Мальчик срывается с места, пытаясь в вязком сумраке разобрать дорогу. Намечает путь к отступлению сквозь голые стволы, каждый раз появляющиеся перед лицом словно бы из ниоткуда. Снег под ногами издаёт совершенно неестественный звук. Кажется, это ломаются тонкие деревяшки. В ушах нарастает свист вперемешку со скрипом. Одна за одной по нервам бьют фальшивые ноты нечеловеческого инструмента. Лес смеётся над его попытками выбраться, подгоняет в спину перезвоном стальных ветвей, похожим на наивный девичий смех. Звонкий, отчётливый и будто бы знакомый, а оттого ещё более жуткий.       От заслезившихся на морозе глаз видимость становится ещё хуже. Не было смысла даже угадать среди звёзд на небе Полярную, чтобы не сбиться с петляющего курса. Рома знает, что эти звёзды ему врут. Эта ночь – его враг. Всё вокруг лишь пытается дезориентировать мнимыми тишиной и спокойствием. Хулигана здесь не примут, и чем дольше он будет нарезать по лесу круги, тем быстрее потеряется в нём.       Запыхавшийся, он оставляет армию деревьев чуть позади, рукавом кожанки утирает влажное лицо. Перед ним поляна подснежников. Они впитывают в себя свет тысячи искр небосвода, ослепляют хулигана, вынуждая жмурится. Неправильно яркие, чужеродные, слишком уж волшебные. Рука так и тянется, чтобы коснуться хрупкого цветка.       Стоит ему дотронуться приветливо качнувшегося белоснежного бутона, как тот рассыпается в серую, грязную золу, а на подушечках пальцев оседает подобие пыльцы, больше смахивающее на блёстки, которыми Оля как-то раз случайно обсыпала его макушку. Похожие на какой-то атрибут феечки из мультика про Питера Пена, крупицы звёздного света въедаются в кожу, растворяясь в ней. Боль медленно распространяется по ладони, запястью и выше – до самого плеча. Сквозь зубы вырывается досадливое шипение.       Зря доверился. Мозг в очередной раз превратил его пусть и неловкое, но светлое воспоминание о попытке добиться внимания Морозовой в ядовитое, отравляющее нечто. Подушечки пальцев шипят, разъедаемые, будто кислотой. С них на снег срывается пара капель густой тёмной крови, а сам Рома пятится подальше от жуткой поляны.       Пока он огибает это злосчастное пристанище проклятых подснежников, одна дикая догадка рождает в груди приступ отчаянного смеха, который хулигану удаётся погасить. Это ему вместо ножа. Если бы он и правда хотел умереть во сне – мог бы просто войти в заросли цветов. Они бы медленно, дотошно и адски больно разложили его на атомы, оставив от тела незваного гостя лишь напоминание. Но даже для Пятифанова это дикость. Если и уходить – то достойно, а не растворившись в приветливых, ядовитых бутончиках.       Кажется, вскоре после поляны лес кончается. Рома этого не знает, но чувствует. Он снова переходит на бег, из последних сил лавируя между елями. Так спешит, что всё же оступается – теперь лицо украшает парочка кривых порезов, а порванный рукав куртки позволяет морозному ветру прорваться под одежду. Пятифанову уже не страшно – ему мерзко от этого кошмара. Нужно найти выход или проснуться побыстрее.       Пейзаж меняется так быстро, что Рома не успевает осмыслить произошедшего. Потерянно оглядывается по сторонам, но вокруг ничего, кроме мелкого песка, испещрённого то тут, то там кучками камней и ростками тёмно-зелёных гладких травинок сорняка. Он настороженно поднимает взгляд вперёд и задерживает дыхание.       Воздух больше не обжигает холодом. Вокруг стремительно теплеет. Кажется, он попал на пляж, готовый вот-вот принять в гости бурю. Рома никогда не видел моря вживую, но наверняка оно ощущается именно так – бескрайним, вольным и внушающим тревогу своей мощью. Серые матовые тучи устилают небо непроницаемым полотном без просветов, а под этим куполом перекатываются, сталкиваются друг с другом пока ещё спокойные волны, постепенно наполняющиеся силой.       В тёплой зимней одежде хулиган кажется себе здесь чужаком, но ноги сами несут к кромке воды. Хочется увидеть буйство природы вблизи. Вдохнуть воздух полной грудью и оторгеть скованное лесным ужасом сердце.       Разочарованный вздох застревает поперёк горла. Это не просто вода. Вязкая субстанция, бликующая сталью, наплывами накатывает на берег. Подобную Рома видел, когда разбил градусник. Ртуть. Море ртути. Пятифанов прекрасно знает, что она уж точно способна его отравить, нечего искать двойного дна.       Только вот дышится до удивительного свежо. На языке оседает привкус влаги, тины и соли. Никакого смрадного облака, подкашивающего ноги. Только вкус воли, освобождения.       Хулиган позволяет себе ослабить бдительность, на секунду прикрывает глаза и прислушивается к ощущениям. Во снах его всегда ведёт внутренний компас, вынуждая до самого конца отыграть очередной сюжет, словно бы по извращённому сценарию. И сейчас тянет вперёд. Рома не просто догадывается – знает, что там, за этим странным морем, его дом. Шокированный, он распахивает глаза, вглядываясь в горизонт, где серое встречается с серым в равной схватке. Небо и волны почти сливаются в единый оттенок, и чем дольше Пятифанов смотрит, тем светлее он становится.       Что ж, выбора ему в очередной раз не дают. Зачем-то скинув ботинки на берегу, он босыми ногами уверенно идёт прямо к своей погибели. Нет смысла колебаться – сегодня он всего лишь испытает на себе, каково это – утонуть в ртути. Рекордно зловещий расклад событий.       Вот только происходит странное. Жидкий металл на деле оказывается лишь очередным обманом зрения. Голой кожи касается тёплая, живая вода. Обволакивает ступни, согревает промёрзшие до костей ноги, волнами забирая из Ромы усталость погони от призраков морозного леса. Прямо на глазах вязкая субстанция становится податливее и прозрачнее, плещется игриво, разбиваясь сверкающими брызгами о голени хулигана.       Оглушённый секундным облегчением, Пятифанов еле находит в себе силы оторвать взгляд от этого восьмого чуда света, чтобы перевести его на небо и обомлеть ещё больше. Вслед за водой проясняется и оно. Серые тучи светлеют ещё больше, а в прогалах между ними стыдливо прорываются голубые, искрящиеся приветливой лазурью кусочки неба.       К горизонту тянет ещё сильнее, и теперь Рома оставляет все сомнения на берегу вместе со скинутой изодранной кожанкой и тёплым свитером. Он идёт навстречу согревающим волнам и, зайдя в воду по грудь, откидывается на спину, лениво гребя руками в сторону, куда ведёт его внутренний компас.       Наверняка, понадобится слишком много времени, что переплыть целое море, но вдруг оно на самом деле окажется всего лишь озером или даже рекой? Эти мысли заставляют счастливо, беззаботно рассмеяться.       Звон будильника возвращает Пятифанова в предсказуемую, привычную реальность, и впервые за долгие месяцы это даже разочаровывает. Завороженно Рома трёт спросонья лицо, вдруг поняв, что проснулся с улыбкой, и тянет уголки губ ещё выше, довольно жмурясь.       Переворачивается с бока на спину, словно бы продолжает дрейфовать на обманчиво опасных волнах, а голову удовлетворённо заполняет одна единственная мысль.       Если Роме дадут чуть больше времени, в следующий раз он обязательно переплывёт серое море до конца и узнает, что же скрывает от него горизонт.