Неприкаянный Принц

      Время шло, но текло так неуловимо и незаметно, словно вода сквозь пальцы, почти не останавливаясь ни на мгновение, и Орион поймал себя на том, что совершенно не может сказать точно, сколько же дней или недель минуло с того момента, как он впервые переступил порог этого огромного холодного дворца. Вроде бы не так уж и много, если считать по календарю, но с другой стороны иногда ему казалось, что та прошлая жизнь, в деревне, с мамой, осталась где-то в бесконечно далёком прошлом, отделённая от настоящего целой вечностью.       Уроки слились в одно бесконечное, одинаковое марево, в котором дни напоминали друг друга как две капли воды, и только по тому, какие именно блюда подавали к обеду, можно было догадаться, наступило ли воскресенье или снова ненавистный понедельник с особо сложными магическими формулами.       Однообразные занятия по этикету, где его снова и снова заставляли запоминать, какой именно вилкой полагается есть устриц, а какой — улиток, хотя Орион понятия не имел, когда ему в жизни доведется попробовать и то, и другое. Бесконечные уроки истории, где придворные учителя бубнили про династии и войны, про политические союзы и государственные перевороты, и все эти имена и даты смешивались в голове в такую кашу, что к концу занятия он уже не помнил, с чего всё начиналось. И, конечно же, магия, которая поначалу давалась труднее всего, но со временем начала приносить неожиданную радость.       И это было первое настоящее достижение, первая маленькая победа в этом чужом мире — Орион вдруг понял, что начинает делать успехи, что его природный дар полуэльфа, о котором так часто говорил Малхерон, наконец-то просыпается и начинает работать на него.       Он помнил тот момент, когда впервые смог успешно сотворить настоящее заклинание, пусть даже самое простое из всех возможных — заклинание левитации, чтобы поднять обычное перо в воздух. Перо лежало на столе, белое, лёгкое, почти невесомое, Орион сосредоточился, произнёс нужные слова, взмахнул рукой, и перо послушно взмыло вверх, застыв ровно напротив его глаз.       Малхерон тогда так обрадовался, словно Орион не жалкое перо поднял, а целую гору своротил, и даже похлопал его по плечу, впервые за всё время учёбы позволив себе нечто похожее на отеческую ласку.       Время текло… и всё же, несмотря на все успехи, несмотря на новые знания и умения, в душе Ориона оставалась одна незаживающая рана, одна пустота, которую ничем нельзя было заполнить.       Он так и не видел своей матери. Ни разу. Ни единого раза за всё это время, сколько бы его ни прошло.       Отец молчал на эту тему, Малхерон отводил глаза и бормотал что-то невнятное про сложные обстоятельства, а королева Вега при одном только упоминании о ней кривилась так, словно ей под нос сунули тухлую рыбу. И Орион нашёл для себя единственный способ хоть как-то справляться с этой тоской, с этой болью, которая с каждым днём становилась всё сильнее и сильнее.       Он начал писать ей письма.       В тайне ото всех, улучая моменты, когда оставался один в своей комнате, он доставал из ящика стола бумагу и перо и писал, писал, писал, пока хватало сил и пока не начинало саднить в глазах от напряжения. Он писал письма в стол, просто так, никуда их не отправляя, прекрасно понимая, что они никогда не дойдут до адресата, что это всего лишь способ выговориться, излить на бумагу то, что накопилось в душе. Он рассказывал ей обо всём, что происходило с ним в этом дворце: о скучных уроках этикета, о первых успехах в магии, о том, какие глупые бывают садовники и как они красят розы, о том, что во дворце, оказывается, есть принцесса, и она… его сестра.       И о том, как сильно, как невыносимо сильно он по ней скучает.       Каждое письмо он заканчивал одинаково: «Я тебя очень люблю, мамочка, и всегда буду помнить. Твой сын, Орион». А потом аккуратно складывал листок, прятал его в конверт, надписывал «Маме» и убирал в самый дальний угол стола, где уже лежала целая стопка таких же неотправленных, никому не нужных писем.       Время текло так же, размеренно и неумолимо, и всё же в этом однообразном течении дней появилось ещё одно лицо, ещё одна живая душа, которая постепенно, сама того не ведая, начала заполнять ту пустоту, что образовалась в сердце Ориона после разлуки с матерью.       Аврора.       К её существованию Орион привыкал с трудом, слишком странно и непривычно было осознавать, что у него есть сестра, которую он никогда не знал и которая выросла в этом дворце, в роскоши и достатке, совсем не так, как он сам. Но, как это часто бывает, именно с ней, с этой маленькой девочкой с розовыми волосами и огромными оранжевыми глазами, у него сложились самые тёплые, самые искренние отношения во всём дворце.       Аврора, как и свойственно всем младшим детям, бегала за ним с такой безумной настырностью, с таким неподдельным восхищением и обожанием, что Орион поначалу даже терялся и не знал, как на это реагировать. Она появлялась везде, где только можно, словно у неё был какой-то особый нюх на его местонахождение, и несмотря на явное недовольство королевы Веги, которая морщилась каждый раз, видя их вместе, они умудрялись проводить время так часто, как только позволяли обстоятельства. Аврора была его тенью, его маленьким настойчивым солнышком, которое светило ему даже в самые пасмурные дни.       В один из таких дней они сидели в беседке королевского сада, скрытые от посторонних глаз густыми вьющимися растениями, и Орион наблюдал за тем, как Аврора с упоением жует какую-то булочку, откусывая от неё кусочек за кусочком и жмурясь от удовольствия, словно это было самое вкусное лакомство в её жизни. Кремовые булочки, которые Орион каким-то чудом раздобыл сегодня утром, исчезали с удивительной скоростью, и Аврора, прожевав очередной кусок, вдруг посмотрела на него с искренним любопытством.       — Орион! — воскликнула она, облизывая перепачканные кремом пальцы. — А где ты их взял? Они такие вкусные!       Рука Ориона, тянувшаяся к своей собственной булочке, на мгновение застыла в воздухе. Он посмотрел на сестру, потом на лакомство в своей руке и ответил, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее и не выдавал лёгкой неловкости:       — Да я их… на кухне взял.       Аврора удивилась так искренне, так по-детски широко распахнув глаза, что Ориону стало даже немного смешно.       — Правда? — переспросила она с нотками восхищения в голосе. — А меня на кухню не пускают. Говорят, маленькая ещё, мешать буду. А как ты туда прошёл? Тебя разве пускают?       Орион мысленно усмехнулся, вспоминая, как в первый раз пробрался на кухню и как его оттуда гоняли тряпками разгневанные повара, пока он не научился появляться там в те моменты, когда суета затихала и можно было незаметно стащить пару булочек, оставленных остывать на подоконнике. Его, разумеется, тоже на кухню никто не пускал, и разрешения он ни у кого не спрашивал, просто брал то, что плохо лежит, и убегал, пока не поймали.       Но вслух он говорить об этом не стал, решив перевести тему на что-то более безопасное.       — Вкусные булки, да? — спросил он, с хрустом откусывая кусочек от своей. — Кремовые. Надо будет ещё как-нибудь принести. Тебе понравилось?       Аврора довольно закивала, не в силах говорить с набитым ртом, и продолжила жевать с ещё большим энтузиазмом. Прожевав наконец, она откинулась на спинку скамейки и посмотрела на Ориона с таким счастливым выражением лица, словно он подарил ей не просто булочку, а по меньшей мере всё королевство.       — Я так рада, — сказала она мечтательно, — что мама и папа разрешают нам играть. Ты ведь мой брат, а у меня раньше никогда не было брата. Это так здорово!       Орион жевал свою булку, но вкус её вдруг показался ему пресным и не таким уж приятным. Мысли его снова вернулись к отцу, к тем редким, натянутым встречам, которые они проводили вместе.       Да, они виделись стабильно, можно сказать, регулярно, отец исправно появлялся в его расписании, выделял время, чтобы поинтересоваться успехами или просто посидеть рядом, но их разговоры редко заканчивались чем-то дельным. Отец был холоден, отстранён, словно выполнял скучную обязанность, от которой нельзя отказаться, и каждый раз, когда Орион решался спросить о матери, лицо отца мгновенно менялось, становилось каменным, а в глазах загорался тот самый опасный огонёк, который предвещал бурю. Он начинал злиться, повышать голос, говорить, что Орион ещё слишком мал, чтобы понимать такие сложные вещи, что есть обстоятельства, которые он не в силах объяснить, и что не нужно больше задавать этих дурацких вопросов.       Орион смотрел на Аврору, на её беззаботное, счастливое личико, перепачканное кремом, и думал о том, как же по-разному они воспринимают этот дворец, эту жизнь, этих людей. Для неё всё это было естественно и правильно — мама, папа, королевство, привилегии. Для него — сплошная загадка, сплошная боль и бесконечные вопросы, на которые никто не хотел отвечать.       И только булочки, украденные на кухне, да редкие минуты, проведённые вместе с этой маленькой девочкой, которая так искренне радовалась тому, что у неё появился брат, немного скрашивали его существование в этом мире.       Так и текло их время, неуловимое и стремительное, словно вода в горной реке, и Орион уже начал привыкать к этому странному существованию, в котором были и бесконечные уроки, и редкие встречи с отцом, и эти украденные минуты в саду с Авророй, которые становились для него маленькими оазисами тепла посреди холодной дворцовой пустыни. Сейчас они сидели в беседке, скрытые от посторонних глаз густыми зарослями плюща, и время для них словно остановилось, застыло в этом уютном мгновении, наполненном только хрустом булок и тихими голосами.       Аврора рассказывала о чём-то своём, о каких-то пустяках, которые для неё, маленькой девочки, выросшей в золотой клетке, были целыми событиями: о том, какую новую ленту ей подарила фрейлина, о том, что её любимая кошка окотилась тремя котятами, о том, что она видела в саду удивительную бабочку с синими крыльями. Она говорила без умолку, перескакивая с темы на тему, и её щебетание было таким же лёгким и естественным, как пение птиц за окнами беседки, а Орион слушал и улыбался. И потом, когда Аврора замолкала, чтобы перевести дух, сам начинал рассказывать о своей прошлой жизни, о деревне, о матери, о том, как они жили в маленьком домике на опушке леса, как он помогал соседям пасти овец и как однажды нашёл в лесу гнездо с птенцами, выпавшими из гнезда, и выкармливал их крошками хлеба, пока они не научились летать.       Аврора слушала его с таким жадным вниманием, с таким широко распахнутыми глазами, словно он рассказывал ей не о простой деревенской жизни, а о путешествиях в далёкие заморские страны. Для неё, никогда не покидавшей дворцовых стен, всё это было настоящей экзотикой, чем-то невероятным и удивительным.       Она задавала бесконечные вопросы, переспрашивала, уточняла детали, и Орион, глядя на её горящие глаза, чувствовал, как внутри разливается приятное тепло от того, что его рассказы кому-то нужны, что кому-то это интересно по-настоящему, а не из вежливости или подобострастия.       Булки постепенно подходили к концу, исчезая одна за другой, и Орион уже тянулся за последней, как вдруг заметил, что Аврора с грустью смотрит на опустевший кулёк, в котором ещё недавно лежала целая горка сдобы.       — Ну вот… — протянула она разочарованно, и её губки обиженно надулись. — Булочки почти закончились, а они такие вкусные были…       Орион улыбнулся, глядя на её расстроенное личико, и открыл рот, чтобы сказать:       — Я могу взять е…       Но договорить он не успел. В самый момент по саду разнёсся звонкий, чуть настырный девичий голос, разрушивший их уединение:       — Ваше высочество! Ваше высочество, вы здесь?       Орион вздрогнул так, словно его застали за каким-то постыдным занятием, и, не успев даже подумать, рефлекторно юркнул вниз, пригибаясь к полу беседки и прячась за плетёной спинкой скамейки. Его сердце забилось часто-часто, как у зайца, почуявшего опасность, и только через несколько мгновений он осознал, что натворил.       Аврора, глядя на него с искренним изумлением, замерла на месте, не понимая, что происходит. Её оранжевые глаза расширились ещё больше, чем обычно, и она, то ли из чистого любопытства, то ли из детского желания подражать старшему брату, тоже медленно, неуклюже сползла вниз, присев рядом с Орионом на корточки.       — А зачем мы это делаем? — спросила она шёпотом, и в её голосе слышалось такое неподдельное недоумение, что Ориону стало даже немного смешно, несмотря на всю нелепость ситуации.       — Мы прячемся, — так же шёпотом ответил он, прижимая палец к губам и выглядывая из-за плетёной стенки.       — От кого? — спросила она так же тихо, но в этот момент Орион уже не успел ответить, потому что в беседку вошла девочка, и её появление мгновенно объяснило всё.       Камила Олдервуд. Её волосы, собранные в строгий хвост, имели странный, необычный оттенок, который трудно было описать одним словом, но если бы кто-то попытался дать им определение, то, пожалуй, лучше всего подошло бы сравнение с цветом мяты — такой холодный, свежий, чуть зеленоватый оттенок, который сразу бросался в глаза и запоминался надолго. Очки в тонкой металлической оправе сидели на её носу идеально ровно, и вообще во всём её облике, в этой прямой спине, в этом аккуратном платье, в этом внимательном, оценивающем взгляде чувствовалась та самая правильность, от которой Ориона всегда немного подташнивало.       Если бы кто-то попросил его охарактеризовать Камилу одним словом, он бы, не задумываясь, сказал: «Зануда». Потому что именно такой она ему и казалась: занудной, правильной до невозможности, вечно лезущей не в своё дело и появляющейся именно в те моменты, когда её меньше всего ждёшь.       Она вошла в беседку, поправила очки привычным движением и, заметив пригнувшиеся фигурки, звонко, с нотками торжества в голосе, произнесла:       — А вот вы где!       Орион выпрямился, поняв, что прятаться уже бесполезно, и посмотрел на неё с плохо скрываемым раздражением.       — Ну что на этот раз?! — выпалил он, даже не стараясь скрыть недовольства в голосе.       Камила, ничуть не смутившись его тоном, поправила очки и ответила с той же деловитой интонацией, с какой обычно докладывали о чём-то важном придворные слуги:       — Ничего особенного. Просто мастер Малхерон ждёт тебя на занятиях. Уже полчаса как. Я вызвалась вас найти, потому что никто не знал, куда вы подевались.       Орион вздохнул так тяжело, словно на его плечи обрушилась вся тяжесть королевства.       Камила Олдервуд была дочерью одного из придворных магов, происходила из какого-то очень древнего и уважаемого рода магов земли, и её семья пользовалась при дворе огромным влиянием, но Орион никогда особо не забивал себе этим голову. Для него все эти родословные и титулы были пустым звуком, ничего не значащими словами, которыми взрослые любили козырять друг перед другом. Он знал только, что семья Камилы уважаема, что её отец часто бывает во дворце и что саму Камилу тоже частенько приводят сюда.       Возможно, для того, чтобы она с детства привыкала к дворцовой жизни и заводила полезные знакомства, которые потом помогут ей занять тёплое местечко при дворе.       Для Ориона же Камила была просто занудой, и точка. Она много училась — это было заметно по тому, как она цитировала наизусть целые страницы из учебников. Она всегда слушалась старших — это читалось в каждом её жесте, в каждом слове. Она вечно о чём-то тараторила, засыпая собеседника потоком информации, которая никому, кроме неё самой, была не нужна.       И однажды, на одном из занятий Малхерона, она имела наглость отчитать Ориона за то, что он недостаточно внимательно слушал объяснения учителя, хотя тут же, спохватившись, извинилась, вспомнив, видимо, что перед ней принц.       Они не проводили с Камилой много времени вместе. Просто так совпадало, что их пути то и дело пересекались во дворце, но всякий раз, когда это случалось, Камила липла к нему как репей, находя тысячи причин, чтобы заговорить, спросить о чём-то, сообщить какую-то новость или просто постоять рядом. И от этого было ни спрятаться, ни скрыться.       Ориону пришлось неловко привстать, распрямляя затекшую спину и отряхивая колени от невидимой пыли. Аврора, словно маленькое зеркальце, тут же повторила за ним это движение, поднимаясь с корточек с той же неуклюжей грацией, с какой обычно поднимаются дети, когда пытаются копировать взрослых.       И в этот самый момент её розовая головка попалась прямо под прицельный взгляд Камилы, которая только сейчас, кажется, в полной мере осознала, кто именно сидел вместе с принцем.       — Принцесса! — воскликнула она, и в её голосе послышались нотки неподдельного удивления, смешанного с каким-то профессиональным беспокойством. — И вы здесь! Рада вас видеть, ваше высочество… — она сделала короткий, но безупречный книксен, которому, видимо, училась с самого детства, а потом выпрямилась и, поправив очки, добавила с лёгким укором: — А вы разве не должны быть в сопровождении кого-то из старших? Ну, знаете, няня, фрейлина, гувернантка… кто-то, кто следит за вами?       Аврора, ничуть не смутившись этим вопросом, сделала в ответ свой собственный, чуть неуклюжий, но оттого не менее милый реверанс, придерживая руками подол нарядного платья, и ответила с такой непосредственной простотой, от которой у любого взрослого, наверное, защемило бы сердце:       — А я и так с Орионом. Он мой брат, значит, он за мной и следит.       Орион фыркнул, не удержавшись, и выдал с лёгкой усмешкой:       — Ага, можно считать меня старшим. Я, между прочим, очень ответственный.       Камила вскинула бровь, и в этом движении читалось столько скепсиса, что Ориону на мгновение показалось, что она сейчас начнёт спорить, доказывать, что десятилетний мальчик не может считаться надёжным сопровождающим для маленькой принцессы. Но она, видимо, решила не разводить дискуссию на эту тему, тем более что её взгляд уже скользнул дальше, обводя беседку внимательным, цепким взором, и наткнулся на тарелку с остатками булок, сиротливо стоящую на скамейке.       — А это у вас откуда? — спросила Камила, и в её голосе прозвучало то самое любопытство, которое обычно предвещает долгие и нудные расспросы.       Орион внутренне напрягся, и эта напряжённость мгновенно передалась всему его телу. Что он мог ей сказать? Правду? Что он тайком пробирается на королевскую кухню, рискуя получить тряпкой по голове от разъярённых поваров, чтобы стащить пару булок для себя и сестры?       Он лихорадочно перебирал в голове варианты ответов, пытаясь придумать что-то правдоподобное, что-то, что не выдало бы его маленького секрета и не заставило бы Камилу смотреть на него с тем же осуждающим выражением, с каким она обычно смотрела на тех, кто нарушал правила.       Но Аврора, как всегда, оказалась быстрее. Её детский голосок прозвенел в тишине беседки с той беззаботной непосредственностью, которая свойственна только маленьким детям, ещё не научившимся вовремя прикусывать язык:       — Братец Орион их с кухни взял!       Орион на мгновение опешил, и не столько от того, что тайна была раскрыта, сколько от этого неожиданного обращения — «братец». Никто и никогда не называл его так, и в устах Авроры это слово прозвучало так тепло и по-домашнему, что у него на мгновение защипало в глазах.       Но некогда было предаваться сентиментальности, потому что Камила уже уставилась на него своим пронзительным взглядом, и в этом взгляде читалось явное недоумение.       — С кухни? — переспросила она, и её брови поползли вверх. — Дали? Но на кухню же никого не пускают, туда вообще посторонним вход воспрещён, я знаю, мне мама говорила, что королевская кухня — это особое место, и…       Она вдруг осеклась на полуслове, и на её лице появилось странное выражение, какая-то смесь смущения и лёгкой паники. Она занервничала, принялась поправлять волосы, одёргивать платье, и её голос, только что такой уверенный, вдруг стал каким-то неуверенным и сбивчивым.       — То есть… я имею в виду… ну… — залепетала Камила, и щёки её слегка порозовели. — Я просто пробовала туда заходить… один раз… ну, или пару раз… я мимо проходила, просто хотела посмотреть, как там всё устроено, а меня… в общем, неважно.       — Да я знаю, — сказал Орион как можно небрежнее. — Знаю, что они тряпками гонят любого, кто на кухню сунется. Но меня, видишь ли, так просто не остановить.       Аврора, услышав эти слова, оживилась так, словно он сказал что-то невероятно героическое. Она запрыгала на месте, захлопала в ладоши и воскликнула с восторгом в голосе:       — Да! Ориона так просто не остановить! Он самый смелый!       — И что это значит? — спросила Камила, и в её голосе прозвучала та самая нотка, с которой учителя обычно допрашивают провинившихся учеников.       Орион снова задумался, лихорадочно соображая, как бы выпутаться из этой ситуации, не уронив при этом своего достоинства. И тут его осенило. Ну конечно, нужно просто сыграть на статусе!       — Что для принца все двери открыты? — ответил он, стараясь придать голосу побольше уверенности и важности.       Камила удивилась, это было видно по тому, как округлились её глаза за стёклами очков. Она поправила очки привычным жестом и задумалась, явно переваривая эту информацию.       — Да… наверное, ваше высочество правы, — произнесла она наконец, и в её голосе послышалась неуверенность. — Я как-то не подумала. Конечно, для принца все двери открыты, это же естественно. Не думаю, что вы бы стали… ну, знаете, пробираться на кухню и воровать булки. Это было бы недостойно вашего положения.       — Да, — Орион неловко кивнул, стараясь, чтобы его лицо не выдало ни тени смущения или вины. — Да, я бы не стал этим заниматься. Конечно, нет.       И в этот момент всё рухнуло. Рухнуло с оглушительным грохотом, как карточный домик, в который дунул сильный ветер.       Аврора, в силу своего возраста ещё не научившаяся распознавать такие сложные социальные игры, как намёки, недомолвки и сомнительные оправдания, посмотрела на брата своими огромными оранжевыми глазами и спросила самым невинным, самым громким голосом, на который только была способна:       — Значит, ты их с кухни не крал? А зачем же ты тогда говорил, что крал? Орион мысленно закричал так громко, что, наверное, если бы мысли могли звучать, в беседке рухнули бы стёкла. Все его хитросплетения, вся эта неловкая ложь, которую он только что с таким трудом выстроил, рассыпалась в прах от одного невинного вопроса маленькой сестры.       Но вслух он, конечно, не закричал, а только воскликнул с отчаянием в голосе:       — Аврора! Ты не должна была об этом говорить!       Аврора ойкнула так звонко и испуганно, словно её ущипнули, и её ладошки мгновенно прижались ко рту, зажимая его так плотно, что стали видны только огромные, расширившиеся от ужаса глаза.       — Я ничего не говорила! — выпалила она сквозь пальцы.       Но было уже поздно, потому что Камила стояла с открытым ртом, и её лицо выражало такую гамму чувств, которую не каждый взрослый актёр смог бы изобразить.       Она смотрела на Ориона, переводя взгляд с него на Аврору и обратно, и в её глазах за стёклами очков медленно, но верно формировалось понимание.       — Так ты… так вы… — заикаясь, произнесла она, и её голос дрожал от смеси шока и какого-то странного, почти восторженного удивления. — Ваше высочество… ворует с кухни?!       Орион стоял, чувствуя, как горят щёки, и понимая, что любой ответ сейчас будет либо глупым, либо унизительным. Он открывал рот, закрывал, снова открывал, пытаясь придумать хоть какое-то оправдание, хоть что-то, что могло бы спасти ситуацию, но слова разбегались, как тараканы от света. И тогда, махнув рукой с отчаянием утопающего, который перестал цепляться за соломинку, он выпалил:       — Да! Да, я забрал эти булки, пока никто не видел! Ну и что?! Великое преступление — булки для себя и сестры стащить?       Аврора, почувствовав, что брата ругают, тут же встрепенулась и заверещала, вцепившись в его руку:       — Не надо ругать братика Ориона! Это я попросила! Я хотела булочек!       Камила, вместо того чтобы разразиться нравоучительной тирадой о том, как неприлично принцу заниматься подобными вещами, вдруг сделала неожиданное. Она подошла к Ориону вплотную, почти вплотную, так что он даже отшатнулся немного, и спросила с совершенно серьёзным, деловым видом:       — Как ты это сделал?       — В смысле? — переспросил Орион, думая, что ослышался.       — Как ты это сделал? — повторила Камила, и в её голосе звучало неподдельное любопытство, смешанное с какой-то завистью. — Меня так на кухню не пускают! Я пробовала, правда пробовала, несколько раз! Я думала, может, если одеться попроще или прийти в то время, когда там никого нет… Но они всегда меня замечают! И гонят! Прямо с тряпками! А ты… ты как?       Она тараторила, не в силах остановиться, и её щёки горели румянцем. И вдруг, будто только что осознав весь ужас своих слов, Камила резко замолчала и закрыла рот руками, как минуту назад делала Аврора. Её глаза за очками расширились от ужаса, и она залепетала сквозь пальцы:       — Ваше высочество… вы… то есть ты… Вы ничего не слышали! Пожалуйста, не говорите об этом папе! Он меня убьёт!       Орион моргал, пытаясь переварить эту информацию. Зануда Камила, эта правильная, вечно всё знающая и всех поучающая девочка, спрашивала у него… как воровать с кухни? Это было так неожиданно, так абсурдно, что он на мгновение даже забыл о собственном конфузе.       И в этот самый момент, когда ситуация достигла пика своей нелепости, из-за кустов раздался знакомый голос, полный добродушного нетерпения:       — Ребята! Ребята, вы где? Вас мастер Малхерон ищет! Уже обыскался весь дворец!       Финн вышел на дорожку, ведущую к беседке, и его появление было подобно глотку свежего воздуха. Он подошёл ближе, увидел всю троицу, замершую в странных позах, и широко улыбнулся.       — Всем привет, — сказал он, оглядывая компанию. — Что, развлекаетесь? А вас, кроме принцессы, между прочим, на учёбе ждут. Малхерон уже грозится все свитки в саду развесить, если вы сию минуту не явитесь.       — Боже, точно! — Камила ахнула, схватившись за голову. — Занятия! Какой кошмар, я совсем забыла! Мы же должны были быть у мастера Малхерона ещё полчаса назад!       Орион воспользовался моментом, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Он посмотрел на Камилу долгим, многозначительным взглядом, давая ей понять, что их маленький разговор о кухне останется между ними.       — Ну, — сказал он как можно небрежнее, — нам пора учиться. Аврора, я пошёл.       Но Аврора, всё ещё переживающая из-за своей оплошности, вдруг воскликнула, и в её голосе слышались слёзы:       — Братец Орион! Ты не злишься на меня?!       Орион моргнул, глядя на её расстроенное личико, и на мгновение замялся. Злился ли он? Скорее, он был растерян и смущён, но на неё, на эту маленькую девочку с оранжевыми глазами, которая просто сказала правду, потому что не умела врать, злиться было невозможно.       — Нет… — ответил он мягко, и в его голосе не осталось и следа от прежнего раздражения. — Конечно, нет. Не переживай. Я скоро вернусь.       Аврора шмыгнула носом, но улыбнулась сквозь слёзы и кивнула. А Орион и Камила вышли из беседки и направились по дорожке обратно ко дворцу, оставляя позади этот странный, полный неожиданных открытий день.       И если бы Орион знал, какие сюрпризы ждут его впереди, он, наверное, не пошёл бы так спокойно, а может быть, даже попытался бы убежать обратно в беседку и спрятаться там навсегда.

***

      Сегодняшний день начался для Ориона странно, настолько странно, что он проснулся ещё до того, как первые лучи солнца пробились сквозь тяжёлые шторы его комнаты, и причиной тому была необычная суета, царившая вокруг.       Обычно горничные появлялись в его покоях в строго определённое время, чтобы помочь ему с утренним туалетом, но сегодня их было трое вместо одной, и двигались они с какой-то лихорадочной быстротой, словно за ними гнались. Ориона умывали особенно тщательно, тёрли щётки мочалками так, что кожа становилась розовой, потом причёсывали, укладывая непослушные светлые волосы волосок к волоску, и всё это время он сидел как кукла, пытаясь понять, что происходит.       Перед ним разложили одежду, не ту парадную, которую надевают на официальные приёмы, но всё же достаточно нарядную, с вышивкой по вороту и манжетам, добротную и дорогую. Орион перебирал в голове всевозможные варианты того, куда его могли собирать, но ни один из них не укладывался в голове. Во дворе не готовили карет — он специально выглядывал в окно, когда горничные на секунду отвлеклись, и видел пустой двор, только обычная утренняя суета слуг и стражи. Значит, не поездка. Никто не говорил о приёме иностранных послов или о каком-то торжестве.       Может быть, его отправляют домой?       Эта мысль кольнула сердце надеждой, но тут же угасла. Если бы его отправляли к матери, об этом бы знали все, и уж точно отец или Малхерон предупредили бы его заранее. А тут тишина, только озабоченные лица прислуги и это странное, гнетущее ожидание чего-то неизбежного.       Когда с одеванием и причёсыванием было покончено, горничные отступили на шаг, оглядели его с ног до головы, словно скульптор, оценивающий свою работу, и удовлетворённо закивали. Одна из них, старшая, взяла его за руку и вывела в коридор, где уже ждал отец.       Король Сириус стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел куда-то вдаль, на утренний сад, но при звуке шагов обернулся. Выглядел он безупречно: дорогой камзол сидел на нём как влитой, тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад, ни одной морщинки на одежде, ни единой пылинки на высоких сапогах. Сириус действительно впечатлял своей внешностью, той самой величественной красотой, которую Орион замечал в нём с первой встречи, но сегодня в лице отца было что-то такое, что заставило мальчика внутренне напрячься. Какая-то скованность в чертах, натянутость в линии губ, тень в глазах — всё это складывалось в общую картину странного напряжения, которое, казалось, исходило от короля волнами.       Сириус окинул сына быстрым взглядом, оценивающим и одновременно отсутствующим, словно мысли его были где-то далеко.       — Хорошо, — сказал он коротко, и в этом слове не было ни тепла, ни одобрения, только констатация факта. — Пошли за мной, Орион. Сейчас мы встретимся с остальными.       Он развернулся и зашагал по коридору, не проверяя, идёт ли сын за ним, и Ориону ничего не оставалось, кроме как последовать за отцом.       Они шли по длинным, бесконечным коридорам дворца, где каждый поворот открывал новые галереи с портретами предков, новые залы с высокими сводчатыми потолками, и тишина вокруг стояла такая плотная, что казалось, её можно резать ножом. Только звук их шагов отдавался эхом от каменных стен, и этот ритмичный стук только подчёркивал безмолвие, а не нарушал его.       Орион не выдержал этого гнетущего молчания, и вопрос сорвался с губ сам собой, пока он ещё раздумывал, стоит ли его задавать:       — Отец, а… а куда мы идём?       Сириус шёл впереди, не оборачиваясь, и ответил нехотя, словно каждое слово приходилось вытягивать из него клещами:       — У тебя сегодня важная встреча. Кое с кем.       Орион удивился, и на языке закрутился новый вопрос: «кое с кем?», но задать его он не успел, потому что на другом конце коридора показались две знакомые фигуры. Аврора, одетая в своё лучшее платье нежно-розового цвета, которое делало её похожей на маленькое облачко, и Вега рядом с ней, величественная и прямая, как натянутая струна.       Аврора заметила брата мгновенно, и вся её серьёзность, которую она, видимо, пыталась сохранять, испарилась в одно мгновение. Она сорвалась с места и побежала к нему, развевая полами платья, и её голос звенел в тишине коридора колокольчиком:       — Братец Орион! Привет! Ты так хорошо выглядишь!       Орион поймал её, когда она буквально влетела в него, и улыбнулся, чувствуя, как от этого маленького тёплого вихря внутри разливается что-то светлое и тёплое.       — Спасибо, — ответил он, оглядывая сестру. — Ты тоже! Платье красивое.       Но тут его взгляд скользнул дальше, на королеву Вегу, и улыбка застыла на губах. На Веге, казалось, лица не было. Не в том смысле, что оно отсутствовало физически, а в том, что с него стёрлись все эмоции, осталась только бледная маска, под которой угадывалось что-то страшное. То ли гнев, то ли отчаяние, то ли и то, и другое вместе.       Орион, несмотря на все свои сложные отношения с этой женщиной, никогда не видел её такой. Обычно она либо холодно-презрительна, либо властно-надменна. Либо, в редкие минуты, когда оставалась с Авророй, позволяла себе нечто похожее на материнскую нежность. Но сегодня всё было иначе. Сегодня в ней чувствовалась такая буря, что даже воздух вокруг, казалось, искрил.       Сириус подошёл к жене и протянул ей руку, видимо, предлагая опереться на него, как того требовал этикет при совместном появлении перед детьми. Но Вега отдёрнула руку так резко, словно прикосновение мужа могло её обжечь.       — Я сама дойду, — отчеканила она, и в её голосе звенел лёд.       Сириус наклонился к ней, и хотя говорил он тихо, почти шёпотом, Орион, стоявший всего в нескольких шагах, услышал каждое слово, потому что в этой гулкой тишине даже шёпот звучал отчётливо:       — Вега, давай без сцен перед детьми.       Но королева ничего не ответила.       Она просто развернулась и пошла вперёд по коридору, не оборачиваясь, и в её прямой, напряжённой спине читался такой вызов, такое ледяное презрение, что Ориону стало не по себе. Сириус проводил её взглядом, и на его лице мелькнуло что-то. Может быть, досада, может быть, усталость, но он быстро взял себя в руки и кивнул детям, стоявшим чуть поодаль.       — Пойдёмте, — сказал он ровным, ничего не выражающим голосом. — Нас ждут.       Они двинулись дальше по коридорам, и с каждым шагом Орион всё отчётливее понимал, что находится в той части дворца, где ещё ни разу не был. За то время, что он провёл здесь, мальчик успел изучить основные маршруты: дорогу от своих покоев до кабинета Малхерона, до зала для уроков этикета, до сада, где они обычно встречались с Авророй. Но сейчас отец вёл их какими-то боковыми переходами, мимо запертых дверей, мимо тёмных ниш, где в полумраке угадывались древние портреты с выцветшими лицами, и с каждым поворотом воздух становился тяжелее, словно здесь годами не открывали окон.       Аврора держала брата за руку, вцепившись в его ладонь с такой силой, будто боялась потеряться в этом лабиринте каменных стен и мрачных коридоров. Её маленькие пальчики были тёплыми, но Орион чувствовал, как они слегка подрагивают. Сестра тоже ощущала эту странную, гнетущую атмосферу.       Они плелись за родителями, не говоря ни слова, и тишина вокруг стояла такая глубокая, что каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом, а собственное дыхание казалось оглушительно громким.       Сириус и Вега шли впереди, и даже со спины было заметно, какое напряжение застыло в их фигурах. Королева держалась так прямо, словно проглотила шпагу, ни разу не обернулась, ни разу не замедлила шага, чтобы проверить, поспевают ли дети. Сириус же, напротив, то и дело бросал короткие взгляды на жену, но та упорно игнорировала их, глядя строго перед собой. Орион ловил себя на мысли, что даже не представляет, куда они идут и что их ждёт, и от этого неведения внутри разрастался противный холодок.       Наконец они остановились около массивной двери, тёмной, украшенной затейливой резьбой, которая в полумраке коридора казалась не красивой, а зловещей. Сириус поправил свою одежду, одёрнул камзол, провёл рукой по волосам. Жест, который Орион никогда раньше за ним не замечал, словно отец готовился к чему-то важному и неприятному одновременно.       Затем он повернулся к детям, и на его лице застыло выражение, которое должно было изображать спокойствие, но на деле выглядело как плохо натянутая маска.       — Так, все на месте, отлично, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо. — Идём.       Он открыл дверь, и Орион, ожидавший увидеть что угодно — тронный зал, кабинет, может быть, даже темницу, замер в недоумении.       Это была комната, но назвать её обычной комнатой язык не поворачивался. Она была роскошна, это бросалось в глаза сразу: тяжёлые бархатные портьеры на окнах, хотя они были плотно задёрнуты, отчего в помещении царил густой, давящий полумрак; огромный резной шкаф из тёмного дерева, занимающий едва ли не всю стену; пушистый ковёр на полу, в котором нога утопала по щиколотку; изящные столики с безделушками, канделябры с оплывшими свечами, картины в золочёных рамах, которые в этом сумраке казались чёрными провалами.       И посреди всего этого великолепия, под балдахином, стояла огромная кровать, а на ней лежало тело.       Орион почувствовал, как по коже побежали мурашки, волоски на руках встали дыбом, а в горле пересохло так, что стало трудно сглатывать. Тело было старым, сморщенным, худым до такой степени, что казалось, под одеялом лежит не человек, а скелет, обтянутый пергаментной кожей. Это была женщина, можно было догадаться по очертаниям головы, по тонким седым прядям, разбросанным по подушке.       Она лежала на высоких подушках, утопая в них так глубоко, что лица почти не было видно, только бледный, с сероватым отливом профиль, заострившийся нос да впалый рот. Огромное одеяло, тяжёлое, стёганое, накрывало её почти с головой, и казалось, что оно придавливает эту старуху к кровати, не давая подняться.       Она дышала. Дышала так громко, так надсадно, что находиться в одной комнате с этим звуком было почти невыносимо. Каждый вдох сопровождался свистом и хрипом, каждый выдох — булькающим звуком, словно в лёгких у неё плескалась жидкость.       Воздух в комнате был спёртым, тяжёлым, с каким-то сладковатым, приторным запахом, от которого у Ориона начало слегка подташнивать. Он стоял рядом с Вегой, чувствуя исходящее от королевы напряжение, и с ужасом понимал, что его сейчас стошнит прямо здесь, на этот роскошный ковёр.       Сириус между тем опустился на колени прямо перед кроватью, не обращая внимания на то, что его дорогие штаны касаются пола. Он взял в руки ту, что лежала на одеяле: сморщенную, иссохшую кисть, похожую на птичью лапку, всю в пигментных пятнах и вздутых венах, и поднёс её к своим губам, коснувшись почтительным поцелуем. Это зрелище было настолько неестественным, настолько чудовищным, что Орион на мгновение забыл, как дышать.       — Матушка, — произнёс Сириус, и голос его звучал мягко, почти ласково, хотя в этой ласковости чувствовалась фальшь, которую невозможно было не заметить. — Мы пришли… пришли тебя проведать. Все вместе. Прости, у меня не всегда есть время приходить регулярно…       Старуха на кровати зашевелилась, и это движение было таким медленным, таким тягучим, что казалось, она преодолевает невероятное сопротивление. Голова чуть повернулась на подушке, веки дрогнули, и из полуоткрытого рта вырвался звук.       — Сириус… — проскрипела она, и в этом голосе слышалась такая смесь ненависти и презрения, что Ориону захотелось зажать уши. — Припёрся всё-таки… Что, ждёшь, когда я помру?       Сириус затараторил, и в его голосе появились нотки, которых Орион никогда раньше не слышал, такие заискивающие, почти униженные.       — Матушка, ну что вы такое говорите! Конечно нет, я каждый день молюсь о вашем здоровье, я же ваш сын, я люблю вас и переживаю…       — Сын… — перебила его старуха, и это слово прозвучало как плевок. — Сын… да, ты мой сын. — Она снова зашлась в хриплом дыхании, и на несколько секунд в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только этим ужасным звуком. — Принёс ли ты мне хорошие новости, сын? Если нет, то прочь с глаз моих! Чтобы духу твоего здесь не было!       Сириус улыбнулся, и эта улыбка выглядела так, словно он заставлял себя растягивать губы, превозмогая боль. Она не коснулась глаз, не смягчила черт, осталась только на губах, кривая и неестественная.       — Да, матушка, конечно, хорошие новости… — залебезил он. — Но поговорите сначала с Авророй. Ваша внучка здесь, она очень хочет с вами пообщаться.       Ориону в этом помещении становилось всё хуже. Дышать было тяжело, воздух казался липким и густым, пропитанным запахом болезни и старости. Каждый хриплый вздох старухи отдавался в его собственной груди, вызывая желание выбежать отсюда, броситься прочь, забыть это место как страшный сон.       Но Аврора, послушная воле отца, отпустила его руку и медленно, словно через силу, подошла к кровати. Она держалась за руку Сириуса, который всё ещё стоял на коленях, и Орион видел, как дрожит её маленькая спина в розовом платье. Сириус, почувствовав, что дочь рядом, осторожно высвободил свою руку и отошёл, оставляя Аврору одну перед этим кошмаром.       Орион остался стоять рядом с Вегой, и хотя королева не произносила ни слова, он чувствовал исходящие от неё волны такого ледяного напряжения, что это почти физически ощущалось кожей. Она смотрела на кровать, на свекровь, на мужа, и в её глазах застыло что-то тёмное и страшное, от чего хотелось спрятаться.       Старуха на кровати повернула голову, и её выцветшие глаза, в которых ещё теплилась жизнь, уставились на маленькую девочку, стоящую перед ней. Аврора переминалась с ноги на ногу перед огромной кроватью, и её маленькие туфельки почти тонули в ворсе роскошного ковра. Она смотрела на иссохшее лицо старухи и наконец заговорила, и голос её прозвучал тихо, почти жалобно, словно писк заблудившегося птенца:       — Привет, бабушка…       Старуха нахмурилась, и на её пергаментном лице прорезались глубокие морщины, похожие на трещины в высохшей земле. Она приподняла голову на подушке, и это движение далось ей с таким трудом, что Ориону показалось, будто она сейчас задохнётся от напряжения.       — Говори громче! — проскрипела она раздражённо. — Ничего не слышу! Совсем оглохла старая, а вы тут шепчетесь!       Аврора, испугавшись этого окрика, инстинктивно сделала шаг назад, но тут же замерла, потому что Сириус положил руку ей на плечо, удерживая на месте. Девочка сглотнула, набрала в грудь побольше воздуха и повторила уже громче, хотя голос её всё равно дрожал:       — Привет, бабушка!       Старуха прищурилась, вглядываясь в лицо внучки мутными, выцветшими глазами, и вдруг её губы растянулись в подобие улыбки. Это зрелище было настолько жутким, что Орион поёжился: беззубый рот, тёмный провал, обрамлённый тонкими, как паутина, губами.       — О, Аврора, — прошамкала она, и в её скрипучем голосе послышались нотки довольства. — Какая ты миленькая девочка стала… Ну просто красавица, настоящая принцесса. Подойди поближе, дай я на тебя посмотрю.       Аврора сделала ещё один шаг, оказавшись почти вплотную к кровати. Старухина рука, та самая, которую недавно целовал Сириус, потянулась к девочке, и Орион увидел, как Аврора вздрогнула, когда иссохшие, холодные пальцы коснулись её руки. Девочка не шевелилась, застыв как статуэтка, и только по тому, как дрогнули её ресницы, можно было догадаться, чего ей стоит это спокойствие.       Самого Ориона словно пригвоздили к полу. Он не мог сделать ни шагу, ни в сторону двери, ни к сестре, его ноги будто налились свинцом, а в животе разрастался противный холодок, от которого подкатывала тошнота. Ему хотелось зажмуриться, заткнуть уши, убежать отсюда куда глаза глядят, но тело не слушалось, и он продолжал стоять, глядя на эту чудовищную сцену.       — Ты будешь прекрасной женой, — продолжала бормотать старуха, поглаживая руку Авроры своей страшной ладонью. — Настоящий алмаз нашей страны. Ты будешь радовать глаз других людей, как настоящая женщина… вырастешь, выйдешь замуж, нарожаешь детей… Продолжишь наш род, девочка…       Аврора стояла, не шевелясь, и только кивала на слова бабушки. Старуха ещё что-то бормотала про замужество, про будущих женихов, про долг перед королевством, но слова её становились всё неразборчивее, пока наконец она не разразилась ужасным, раздирающим кашлем. Кашель был таким сильным, что всё её тщедушное тело затряслось под одеялом, голова замоталась по подушке, и из горла вырвались такие звуки, словно там что-то рвалось и булькало.       Сириус мгновенно оказался рядом, оттесняя Аврору в сторону, подальше от кровати, и Орион успел заметить, как побледнело лицо сестры, как расширились её глаза. Но думать об этом было некогда, потому что в следующую секунду отец уже стоял рядом с ним, и его рука тяжело легла на плечо Ориона.       — Я бы хотел познакомить тебя ещё кое с кем, — сказал Сириус, обращаясь к кровати, и в его голосе слышалась фальшивая бодрость.       Он резко схватил Ориона за плечи и, не обращая внимания на сопротивление, начал подталкивать его к кровати. Орион дёрнулся, попытался вырваться, упёрся ногами в ковёр, но хватка отца была железной, не оставляющей ни малейшего шанса на освобождение.       — Нет… — выдохнул Орион, и голос его прозвучал жалко, по-детски испуганно. — Нет, не надо, я не хочу, пожалуйста, не надо…       — Прекрати так себя вести немедленно, — процедил Сириус сквозь зубы, и его пальцы впились в плечи мальчика с такой силой, что наверняка оставят синяки. — Сейчас же успокойся и веди себя прилично.       Он силой подвёл Ориона вплотную к кровати, и мальчик оказался лицом к лицу со старухой. Вблизи её лицо было ещё уродливее, чем казалось издалека: кожа, покрытая коричневыми пятнами и мелкими морщинами, обвисшая на скулах, запавшие глаза с мутными, выцветшими радужками, редкие седые волосы, прилипшие к влажному лбу. Изо рта пахло чем-то сладковато-гнилостным, и этот запах смешивался с тяжёлым духом болезни, пропитавшим всю комнату.       Орион задержал дыхание, но это не помогало. Тошнота подступала к горлу, и он чувствовал, что ещё немного, и его вырвет прямо здесь, на этот роскошный ковёр, к ногам этой страшной женщины.       Старуха смотрела на него мутными глазами, и в их глубине постепенно загоралось что-то похожее на узнавание. Она перевела взгляд на Сириуса, и из её горла вырвался тот же скрипучий, дребезжащий звук:       — Сын мой, кто это?       Сириус молчал несколько томительных секунд, и Орион чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Наконец отец заговорил, и в его голосе слышалось то же фальшивое спокойствие, с которым он разговаривал с самого начала:       — Матушка, это твой внук. И мой сын. Наследник престола и будущий принц Орион. Из-за его здоровья я не мог показывать его тебе раньше, врачи опасались, что любые волнения могут ему навредить, но сейчас всё хорошо, он окреп, и я решил, что пришло время познакомить вас. Посмотри на него, матушка. Посмотри на своего внука.       Старуха смотрела на Ориона, и вдруг её глаза расширились, насколько это вообще было возможно при её состоянии. В них мелькнуло что-то. То ли удивление, то ли недоверие, и вдруг странный, пугающий блеск, от которого по спине мальчика побежали ледяные мурашки.       — Наследник? — прошептала она, и в её голосе послышались нотки почти религиозного экстаза. — У нас всё это время был наследник? Мальчик? Мужского пола?       Она вдруг резко, с неожиданной для её немощного тела силой, потянула свои руки к Ориону. Её иссохшие пальцы вцепились в его лицо, сдавили щёки, провели по лбу, по подбородку, ощупывая, исследуя, словно она была слепой и пыталась увидеть его через прикосновения. Орион не выдержал и вскрикнул коротко, испуганно, но старуха не обратила на это никакого внимания. Она продолжала трогать его, и эти прикосновения были такими мерзкими, такими отвратительными, что мальчика затрясло. Холодные, сухие пальцы с длинными желтоватыми ногтями скользили по его коже, оставляя после себя ощущение грязи, которое невозможно было смыть.       — Страна не умрёт… — бормотала старуха, и её дыхание, тяжёлое и зловонное, обжигало лицо Ориона. — Как прекрасно… Как вы могли скрывать от меня это, Сириус? Вега? — она резко повернула голову, и её глаза, теперь уже не мутные, а горящие каким-то безумным огнём, уставились на королеву. — Ах, укрывали несчастного сынка! Думали, я не узнаю? Думали, я умру, так и не увидев наследника?       Она снова повернулась к Ориону, и её пальцы снова впились в его лицо, поглаживая, сжимая, исследуя каждую черту.       — Орион… Орион, какое у тебя прекрасное лицо, — шептала она, и в её голосе звучала такая жадность, такая одержимость, что мальчику казалось, будто его сейчас съедят заживо. — Ты будешь наследником, принцем, который поведёт нашу страну из небытия к успеху. Ты спасёшь наш род, мальчик. Ты…       Орион не мог пошевелиться.       Он стоял, парализованный ужасом и отвращением, и чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Ему давно не было так мерзко, так противно, так отвратительно. Каждая клеточка его тела кричала о том, что нужно бежать, вырваться, скрыться, но хватка старухи была неожиданно сильной, а за спиной стоял отец, готовый в любой момент схватить его, если он попытается дёрнуться.       В голове билась одна мысль, одна единственная, отчаянная: не могла эта женщина быть его бабушкой. Не могла. Не могла. Не могла. Не могла. Не могла.       Старуха продолжала бормотать, и её голос, скрипучий и надрывный, заполнял всю комнату, смешиваясь с тяжёлым запахом болезни и застоявшейся воздуха. Она говорила о стране, о престоле, о том, что род должен продолжиться, что мальчик обязан вырасти сильным и достойным, но слова её становились всё бессвязнее, пока вдруг она снова не зашлась в приступе ужасного, раздирающего горло кашля.       Этот кашель сотрясал всё её тщедушное тело, и Сириус, воспользовавшись моментом, поспешно отвёл Ориона в сторону, подальше от кровати, подальше от этих цепких, иссохших рук.       Но в то же мгновение, когда мальчик уже почти поверил, что кошмар закончился, старуха с неожиданной для её состояния силой рванулась вперёд и вцепилась в его запястье. Её пальцы, холодные и жёсткие, как птичьи лапки, сжались с такой болезненной крепостью, что Орион вскрикнул. Она подтянула его ближе, и её лицо, искажённое гримасой, оказалось в опасной близости. В глазах старухи горел какой-то фанатичный, безумный огонь, от которого по спине мальчика пробежал ледяной холод.       — Я знаю! — прошипела она, и в её голосе слышалась такая одержимость, что Ориону показалось, будто она сейчас вцепится зубами ему в горло. — Я знаю, что это существо всё ещё в стенах дворца! Так говорил мой отец… мой дед, мой прадед! Ты должен избавить нас от его наследия! Ты слышишь меня, мальчик? Ты должен!       Сириус напрягся всем телом, его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. Он попытался убрать руку матери от запястья сына, но старуха держала крепко, и каждое движение причиняло Ориону боль.       — Матушка, умоляю, успокойся, — заговорил Сириус, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в нём явственно проступали нотки отчаяния. — Ты снова бредишь, тебе нужно отдохнуть, врачи говорили…       — Ты почувствуешь это, Орион! — воскликнула старуха, не обращая на сына никакого внимания. Её глаза, выцветшие и мутные, смотрели прямо в душу мальчика, и в них плескалось такое безумие, что у Ориона перехватило дыхание. — Однажды ты поймёшь… это наше бремя, помни о нём, мальчик мой, оно…       Она снова закашлялась, и на этот раз кашель был таким сильным, что её тело выгнулось дугой, а хватка ослабла.       Сириус, не теряя ни секунды, рванул Ориона на себя, высвобождая его руку из цепких пальцев, и буквально отшвырнул мальчика в сторону, туда, где стояли Вега и Аврора. Сам же он опустился на колени перед кроватью, подхватывая мать, которая продолжала задыхаться в кашле, и что-то забормотал успокаивающее, хотя в этом бормотании не было ни капли искренности.       Орион пытался отдышаться. Его трясло, к горлу подступала тошнота, перед глазами всё плыло, расплываясь в мутных разноцветных пятнах. Он не понимал, где находится, кто стоит рядом, что происходит, только одно желание билось в голове: убраться отсюда, прочь, как можно дальше от этого страшного места, от этого запаха, от этих рук, от этих безумных глаз.       Он почувствовал чью-то руку на своём плече, тёплую, живую, не похожую на те иссохшие пальцы, и услышал голос, который сначала не узнал:       — Пойдём.       Он неосознанно прижался к этому теплу, как заблудившийся котёнок, позволил увести себя прочь из комнаты, прочь от кровати, прочь от всего этого ужаса. Ноги сами несли его, он почти не чувствовал пола под собой, только чью-то руку, которая вела его, и этот контакт был единственной ниточкой, связывающей его с реальностью.       Они вышли в коридор, и только здесь, в более прохладном и чистом воздухе, Орион начал приходить в себя. Он поднял глаза и увидел, что держит за руку… Вегу. Королеву. Ту самую женщину, которой он боялся и которую не любил.       Он отдёрнул руку так резко, словно обжёгся, и отшатнулся, чувствуя неловкость.       В этот момент из комнаты вышел Сириус. Вид у него был такой, словно он только что выдержал тяжёлую битву: растрёпанный, бледный, с каплями пота на висках. Он пытался прийти в себя, поправлял воротник, одёргивал камзол, и в его движениях чувствовалась дрожь, которую он тщетно пытался скрыть.       — Ладно, — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё прошло хорошо. Можно сказать, удачно.       Он перевёл взгляд на жену, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на упрёк.       — Вега, ты могла бы хоть один раз подойти. Хоть один раз за всё время проявить участие.       Вега резко развернулась к нему, и в её глазах полыхнула такая ярость, что Орион невольно сделал шаг назад.       — Я не собираюсь падать на колени перед этой старой клячей! — выпалила она, и голос её звенел от негодования. — Я не буду целовать её руки и выслушивать этот бред! Если тебе это нравится, то пожалуйста, но меня в это не втягивай!       — Она моя мать! — воскликнул Сириус, и в его голосе послышались истерические нотки.       — Ну раз уж она твоя мать, сам перед ней и ползай! — парировала Вега, и в её словах было столько презрения, что даже воздух, казалось, заледенел.       Сириус провёл рукой по лицу, потер переносицу, словно пытаясь снять невыносимую головную боль, и выдохнул с такой усталостью, словно на его плечи давила тяжесть всего мира.       — В следующий раз тогда я тебя брать не буду, — сказал он глухо. — Как хочешь. Делай что хочешь.       В этот момент Орион наконец пришёл в себя настолько, чтобы осознать происходящее. Он стоял рядом с Авророй, которая смотрела на него огромными испуганными глазами, не зная, как подойти, как прикоснуться, как вообще вести себя после всего этого ужаса. И вдруг слова Сириуса прозвучали в его голове как гром среди ясного неба.       — В следующий раз?! — воскликнул он, и его голос сорвался на крик. — Я больше не пойду туда! Никогда!       Сириус резко обернулся, и в его глазах мелькнуло раздражение, быстро переходящее в гнев.       — Что значит не пойдёшь? — спросил он, и в его голосе послышались угрожающие нотки.       Орион тяжело дышал, грудь его вздымалась, а в глазах стояли слёзы. Слёзы обиды, страха, отвращения и какой-то всепоглощающей несправедливости.       — Я не пойду туда! — закричал он, и его голос эхом разнёсся по пустому коридору. — Я не пойду к этой старой кляче! Ни за что!       Сириус вспыхнул мгновенно, как сухая солома от искры. Его лицо исказилось, налилось краской, и он шагнул к сыну, нависая над ним разгневанной скалой.       — Да как ты можешь так говорить?! — загремел он. — Она твоя бабушка! Твоя родная бабушка, как ты смеешь!       — Не моя она бабушка! — закричал Орион в ответ, и в этом крике выплеснулось всё, что накопилось за эти месяцы: тоска по дому, страх перед новой жизнью, отвращение к этой комнате, к этой женщине, к этому дворцу. — У меня такой бабушки никогда не было! И не будет! Я не хочу! Я даже находиться здесь не хочу! Я хочу домой! Я хочу к маме! Я хочу…       Он не договорил, потому что Сириус взорвался. Это была не просто вспышка гнева, это было извержение вулкана, которое, казалось, сотрясло стены коридора.       — К какой маме ты хочешь?! — заорал он, и его лицо перекосилось от ярости. — Которая отдала тебя отцу?! Которая с руками отдала, как вещь, как ненужную игрушку?! К этой маме ты хочешь?!       Он сделал шаг, ещё один, приближаясь к Ориону вплотную, и его слова падали на мальчика, как удары хлыста.       — Да плевать на тебя эта мама хотела с высокой колокольни! Если бы она действительно хотела тебя оставить, если бы ты был ей нужен, она бы не отдала тебя мне как миленькая! Она сама! Сама привела тебя! Сама отдала! Потому что ты ей не нужен!       Орион встал как вкопанный. Слова отца обрушились на него, как ведро ледяной воды, и мир вокруг словно перевернулся, потерял все ориентиры, все краски, все звуки. Он слышал только эти слова, которые эхом отдавались в голове, разбивая вдребезги всё, во что он верил, всё, на что надеялся все эти месяцы.       Вега шагнула вперёд, вставая между мужем и пасынком.       — Сириус, прекращай, — сказала она резко, и в её голосе слышалось нечто, похожее на приказ.       Но Орион уже не видел ничего. Перед его глазами всё плыло, а на глазах Авроры, стоявшей рядом и смотревшей на разворачивающуюся сцену, наворачивались слёзы, крупные и прозрачные, которые уже начинали капать на розовое платье.       — Папа…       Сириуса уже было не остановить. Слова летели шквалом, обрушиваясь на Ориона с такой силой, что каждый удар отзывался в груди острой болью. Отец разошёлся не на шутку, его лицо побагровело, жилы на шее вздулись, и он продолжал кричать, не замечая ни слёз Авроры, ни напряжённой фигуры Веги, ни того, как сам Орион побелел от ужаса и отчаяния.       — Не хочет он! — гремел Сириус, размахивая руками. — Да что ты вообще здесь решаешь?! Ты ещё не в том возрасте, чтобы какие-то решения принимать! Прется он в эту деревню, которая ему ничего не даст! Думаешь, там тебя кто-то ждёт? Думаешь, ты там нужен? Да я…       — Сириус, заткнись! — рявкнула Вега так резко и громко, что её голос эхом прокатился по коридору, перекрывая истерику мужа.       Но Орион уже не слышал ничего.       Он развернулся и побежал. Просто побежал, срываясь с места так быстро, как только могли нести его ноги, и в ушах у него звенело, а перед глазами всё плыло, и только один звук пробивался сквозь этот гул — жалобный, полный отчаяния крик Авроры:       — Братик Орион! Братик!       Но Орион не остановился. Не мог остановиться.       Он бежал по бесконечным коридорам, сворачивал то вправо, то влево, сам не зная куда, лишь бы подальше от этого места, от этих людей, от этих слов, которые вонзились в сердце острыми ножами. Бежал, бежал, бежал, бежал, бежал, бежал, пока лёгкие не начали гореть огнём, а ноги не стали ватными, и только тогда он остановился, прижавшись спиной к холодной стене возле огромного окна, выходящего в сад.       Мама бросила его.       Эта мысль билась в голове, пульсировала, разрасталась, заполняя собой всё сознание. Такого не могло быть. Не могло. Или могло? Это было то, чего он не хотел даже близко признавать, то, от чего отшатывался в самые тёмные минуты, но сейчас слова отца пробили эту защиту, и правда хлынула в душу ледяным потоком.       Если бы мама действительно хотела его оставить, если бы Орион был ей нужен по-настоящему, она бы не отдала его. Не позволила бы забрать. Нашла бы способ, а она отдала. Сама. Своими руками. Значит, не нужен.       Значит, все эти обещания, все эти «мы ещё увидимся» были просто ложью, чтобы Орион уехал спокойно, чтобы не сопротивлялся, чтобы не устраивал сцен.       Он не заметил, как слёзы потекли по щекам, сначала тихо, а потом всё сильнее, градом, заливая лицо, капая на дорогую одежду, в которую его сегодня нарядили. Орион пытался отдышаться, но дыхание перехватывало спазмами, и каждый вдох давался с трудом. Все слова той страшной старухи, все её бормотания о бремени и существе отошли куда-то далеко, на самый край сознания, уступив место одной-единственной, всепоглощающей мысли о матери.       О той, кого он любил больше всего на свете, о той, кто была для него всем миром, о той, кто, оказывается, просто выбросила его как ненужную вещь.       Хотела ли она вообще увидеться с ним? Или те слова про встречу были просто утешением, чтобы он не плакал, чтобы легче было отправить его в этот холодный, чужой дворец? Зачем тогда она говорила, что они ещё увидятся? Зачем давала надежду, если знала, что это неправда?       Ему было плохо. Было больно. Так больно, как никогда в жизни. Мама бросила его. Родная мать, которую он обожал, которой писал те письма в стол, о которой думал каждую минуту, — она его предала.       Кому он теперь нужен?       В этом месте, в этом дворце, где отец кричит на него, где королева смотрит с презрением, где есть какая-то безумная бабка, от которой хочется бежать без оглядки? Кому он здесь сдался? Орион чужой здесь, лишний, непонятно зачем привезённый и никому не нужный.       И вдруг сквозь пелену слёз и отчаяния до него донёсся детский голос, звонкий, запыхавшийся, но такой родной:       — Братик Орион! Братик Орион!       Он резко обернулся и увидел маленькую фигурку в розовом платье, которая бежала к нему по коридору, размахивая руками.       Аврора.       Она бежала за ним. Она искала его. Она не побоялась одна броситься в эти бесконечные переходы, чтобы найти его.       — Аврора?.. — выдохнул он, и в этот момент девочка налетела на него, вцепилась в него своими маленькими ручками и обняла так крепко, как только могла.       — Я испугалась, когда ты убежал! — воскликнула она, и в её голосе слышались слёзы. — Братик, не слушай папу! Не расстраивайся! Всё хорошо!       Она дрожала, он чувствовал это каждой клеточкой своего тела, и эта дрожь была не от холода, а от страха за него, от переживаний. Орион обнял её за плечи, прижимая к себе, и вдруг понял простую и важную вещь: Аврора бежала за ним. Аврора успокаивала его. Значит, он был ей нужен.       Она помнила о нём. Она любила его. Здесь, в этом чужом, холодном дворце, была хотя бы одна живая душа, которой он небезразличен.       — Спасибо, что пришла, — прошептал он, прижимая сестру крепче.       — Братик… — Аврора подняла на него заплаканные глаза. — Братик, ты же не уйдешь?       Он замер. Этот простой детский вопрос прозвучал как выстрел. Мысли заметались в голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга.       Идти ему некуда. Домой нельзя. Мама… теперь он не знал, что с матерью, и боялся даже думать об этом. Дома у него больше не было. Только здесь, в этом дворце, который Орион так ненавидел, была Аврора. Только здесь он теперь мог быть. Только здесь его кто-то ждал.       Значит, нужно просто стать принцем. Сделать это место своим домом. Другого выхода нет.       Взгляд Ориона слегка опустел, в нём появилась та взрослая обречённость, которая так не вяжется с детскими чертами лица. Он посмотрел на сестру, на её встревоженное личико, и ответил тихо, но твёрдо:       — Да, Аврора… я не уйду.