Ненавижу
8 декабря 2025 г., 17:43
Это должно было случиться рано или поздно. Бессмысленно было отрицать неотвратимость момента.
Город горел. Или так только казалось из-за преломляющихся лучей алого закатного солнца, вторгнувшихся в просторный кабинет рейхсканцлера сквозь закрытые окна. Как и всегда сидя в своём кресле герр Эберт еле заметно подрагивал, его пальцы беспокойно перебирали бумаги на столе. Он перетасовывал документы так, словно понятия не имел, что с ними делать, и это было странно хотя бы потому, что он занимал пост уже шесть лет. Фридрих Эберт — так его нарекли родители, так его знала вся Германия, как первого президента в истории этой страны. Знала и испытывала откровенную неприязнь к нему. Да, Фридрих очень хорошо это чувствовал. Он был вовсе не настолько туп, насколько привыкла выставлять его жёлтая пресса. Просто так уж вышло, что, в отличие от знакомого ему с юношества шорничества, починка вечно рвущейся вдоль основных стежков узды политической власти оказалась куда более трудоемким и неблагодарным ремеслом, чем он мог себе вообразить. Герр Эберт в отчаяннии тряхнул головой, и обратил взгляд на настольный календарь. Уже 27 февраля. Отчего-то эта цифра вызвала в нём ужас, руки в миг ослабели, ворох уже бессмысленных бумажек упал на пол кривоватым веером. Время. У него катастрофически мало времени. Мужчина был готов поклясться, что чутье его не обманывает.И не обмануло.
— Добрый вечер, — тишину рассек до боли знакомый Фридриху голос. Ровный, холодный и отстранёный. В просторном помещении сразу стало очень тесно и душно. Он ведь не вошёл через дверь, он возник в кабинете, материализовал себя из пространства. Дурной знак и весьма. Но рейхсканцлер ничем не выдал своего испуга. Беспорядочный тремор отступил, и мужчина смог спокойно скрестить пальцы рук, положив их на стол. Медленно герр Эберт собрал волю в кулак и поднял голову, тихо и как будто сконфуженно приветствуя в ответ: «И вам доброго вечера». Прямая как струна высокая фигура собеседника не шелохнулась. В красном свете солнца очерчивались её ничем не выразительные черты: накрахмаленная белая рубашка, застёгнутый на все пуговицы чёрный пиджак, чёрный галстук, чёрные брюки со стрелками, чёрные ботинки. Пожалуй, единственным, что создавало контраст скучной рабочей повседневности чиновника было лицо: страшно бледное, будто покрытое пудрой, оно словно слегка светилось изнутри тусклой горечью, лишённое здорового румянца, присущего людям. Ни прямой опущенный к низу нос, ни сухие бесцветные губы на лице не выделялись так ярко, как впалые скулы и такие же впалые глаза. Чёрные. Пустые. Стеклянные. Но при этом жутко гипнотические. И в завершение образа ходячего мертвеца шли вороные волосы, обычно дотошно зализанные назад, но сегодня, однако, растрёпанные. Фридрих невольно поежился: что тогда в первую их встречу, что сейчас воплощение Германского Рейха не изменилось ни на йоту. Он по прежнему вселял в человека тревогу одним лишь своим присутствием. — Не припомню, чтобы вызывал Вас. Отчего же такая честь? — решил прощупать почву рейхсканцлер. «Только бы не очередное восстание,» — пронеслась в догонку мысль в его голове. Воплощение, услышав вопрос, наконец, пошевелилось: прикрыло глаза и полуобернулось корпусом к окну, за которым всё ещё тлел закат. Лицо его в красных лучах вспыхнуло, как факел. — Красиво, — Рейх указал пальцами правой руки в сторону падающего света, — не правда ли? — … — герр Эберт не сразу нашёлся с ответом. В его голове возник рой вопросов к державе перед ним. Неужто у Германии нет дела весомее, чем любование солнцем в кабинете рейхспрезидента? Но, естественно, будучи неглупым человеком Фридрих вопросы проглотил. О, нет, он прекрасно осознавал своё особое положение, он сознавал так же, что в любой момент может приказать стране убраться восвояси и не мешать, и тот послушно исчезнет. В конце концов, такова их, воплощений, природа, подчиняться человеку. Тем более тому, кто стоит во главе их народа. Однако же предчувствие всё не давало ему покоя, и герр Эберт решил поддержать патетическую сцену, если Германии так угодно. — Воистину, красиво, — кивнул Фридрих и, расцепив пальцы, положил руки по обе стороны от себя, приготовившись задать следующий вопрос, но его опередили. — Как в тот день, 8 января, — бесцветно продолжил Рейх, по прежнему глядя в сторону окна. — Вы помните? — …Нет, — холоднее, чем хотел, отрезал рейхсканцлер, сжав пальцы на обеих руках. К чему сейчас ворошить эти события давно минувших лет? Да, то, что он сделал тогда, не было самым справедливым решением, но он был обязан навести порядок в стране. Тем более, что забастовки происходили с подачи Германии в том числе. Это уже он хорошо помнит. Лицо державы трудно забыть однажды увидев. — О, нет, нет, я уверен, Вы хорошо помните, — воплощение развернулось всем корпусом и спокойным шагом достигло окна, оперевшись ладонями о подоконник. — …Ну, конечно, — тихо прошептал себе под нос герр Эберт, поставив левую руку локтем на стол и устало прикрыв кистью глаза. Наверняка уже нет смысла изображать полезную деятельность, всё равно рабочее настроение было испорчено ещё с утра. — Посмотрите на них, — Германия прижал указательный палец к стеклу, очевидно указывая на прохожих, не отрывая взгляда от улицы. — Такие крошечные, снуют туда сюда в стремлении дожить до завтрашнего дня. Как пчёлы. А Вы знаете, — он вдруг повернул голову к человеку, широко раскрыв глаза. Фридрих ощутимо напрягся, резко почувствовав самой кожей холодящее дуло пистолета у самого лба. Но то всего лишь был чёрный пронзительный взгляд, — говорят ведь, что пчёлы не должны уметь летать. Учёные так говорят. — Но они летают, — с нажимом пресёк мысль воплощения рейхсканцлер, начиная переживать о чужом психическом здоровье. Если таковое у государств вообще имеется. — Летают, собирают пыльцу… — мужчина неопределённо взмахнул рукой, начиная испытывать раздражение. Право слово, что за ребячество? И с каких вдруг пор у воплощения проявилась тяга философствовать? — Какое чудо, что это претворилось в ж-ж-ж-жизнь, — протянул, намеренно растягивая жужжащий звук, Германский Рейх, и взгляд его рассеялся, устремившись куда-то сквозь Фридриха. Да он смеётся! Герр Эберт окончательно вскипел. Явился без приказа в его кабинет, не принёс никаких срочных новостей, ещё и выродил совершенно неуместный каламбур про пчёл! — Пошёл прочь, — резко бросил человек сквозь зубы, вновь опустив взгляд на столешницу перед собой. Точно, нужно подобрать бумаги с пола. Работа не ждёт. Однако, тень перед его рабочим местом не спешила исчезать. — Ты плохо слышишь? Я велел тебе убраться…*Звяк*
Рейхспрезидент крупно вздрогнул. Поверх стола с глухим звоном приземлилось маленькое металлическое колечко. Точь-в-точь как-то, что было на безымянном пальце его левой руки. По спине прошёлся холодный пот. Лицо мужчины застыло, губы задрожали, глаза широко распахнулись в неверии. Не может этого быть, это безумие, он точно бредит. Фридрих вскинул голову, уцепившись взглядом за силуэт воплощения, залитый алым светом. Красный, как же много красного. — Что это значит? Что с Луизой? Отвечай, это приказ! — мужчина резко осекся, разглядев вдруг в руке государства вполне настоящий кольт, дуло которого точно целилось человеку куда-то между глаз. Воплощение по прежнему смотрело куда-то сквозь пространство и время. Ни единый мускул на его лице не дрогнул. Фридрих впервые в жизни кожей ощутил дыхание смерти. Что-то изменилось в Германском Рейхе. Ни одно воплощение в мире так не стало бы себя вести, они же всего лишь оболочки, вмещающие в себя стремления и чувства своей нации, созданные людьми с одной лишь целью — служить своему народу! Они словно те же станки на заводах и мануфактурах, словно те же автомобили, словно дирижабли, они удобные механизмы для управления огромными массами людей. Не может такого быть, чтобы инструмент власти сам по себе взял и… Стал угрожать своему же хозяину? — И кому ты теперь подчиняешься? Его признал народ? Это Гинденбург? Он отдал приказ устранить меня? — Фридрих изо всех сил старался сохранять самообладание. Госпереворот событие не новое для истории, каждому правителю следует быть готовым к нему. Но Эберт не был готов к тому, что оппонент опуститься до таких низких трюков, как угроза семье. — О, нет. Нет… Герр Гинденбург здесь ни при чем, — Германия неожиданно улыбнулся чуть приподняв уголки губ. Глаза его при том улыбка не тронула. Они всё так же не выражали ничего, кроме космической пустоты. Пистолетом он дважды махнул в сторону, без слов принуждая человека выйти из-за стола. Фридрих, подняв руки, осторожно встал и приблизился к воплощению в абсолютной растерянности и непонимании происходящего. Германский Рейх будто только этого и ждал, сделал шаг назад и свободной рукой приоткрыл форточку, не опуская оружие. Морозный ветер снаружи немедленно проник внутрь, и по кабинету пронёсся шелест забытых всеми бумаг. Затем страна кивнул человеку в сторону окна, как бы приглашая подойти. — Что происходит…? — рейхсканцлер предпринял ещё одну попытку разговорить воплощение, но замолк услышав отчетливый щелчок предохранителя. Господи, будь милостив, что же творится? Мужчина покорно подошёл ещё ближе. Мороз тут же цепко прошёлся по коже, принеся с собой ворох снежинок. Начался снегопад. — Воздух. Чувствуете свежесть воздуха на лице, Фридрих? — Германский Рейх вновь обратил всё своё внимание на окно, крепко сжимая человека в оковах подступающей паники. — И все эти запахи города… Вот, сюда, протяните руку и возьмите снежинку. Герр Эберт чувствовал себя самым настоящим дураком. В своем же кабинете он ловит в ладони снежинки, пока его жизни и жизни его жены угрожает воплощение. Какая ирония. — Да, вот так, хорошо, и теперь…? — государство оживилось, с воодушевлением наблюдая за тем, как человек набирает свежий снег в руки. — Это красиво, — Фридрих не мог подобрать иных слов для описания процесса, кроме как копирования настроя государства. Он опасался, что любое лишнее слово может стать фатальным. Однако, судя по всему, Германию ответ вполне удовлетворил. Тот понимающе закивал. — А ведь кто-то позже будет убирать снег с лужаек, разравнивать дорожки к дому, махать лопатой, зарабатывать мозоли на руках и ломоту в суставах. Вероятно они так старательно будут чистить двор ради… Да, ради своей жены, — тон воплощения приобрёл ехидный подтекст. Герр Эберт весь обратился в слух. — И где бы она была? На заднем дворе. С детьми, — Германский Рейх в упор посмотрел на Фридриха. — Вы ведь не забыли про этих малышей? — Нет… — рейхсканцлер прошептал в ужасе. У него были дети. Пятеро. Четверо сыновей и одна дочь. — Нет, — удовлетворённо повторил за ним Рейх. Ветер трепал его волосы, залитые алым светом. Снежинки оседали на его одежде пеплом. Стеклянные глаза не мигая следили за выражением лица человека. — Отчего же нет? Можно и забыть. Видите ли, я ведь просто нажал пару раз на спусковой крючок, — Германия слегка наклонил голову вперёд и понизил голос до пронзительного шёпота. — И они и с ч е з л и. Вот только, — тон страны вновь преобразился, на этот раз, наполнившись притворной растерянностью, — Я ведь не мог нажать сам. Мог ли я? Скажите, Фридрих… Герр Эберт почувствовал, как мир покачнулся. Исчезли.? Что значит, исчезли? Почему? Что оно такое говорит? В голове вихрем взметнулись воспоминания, сердце отчаянно забилось в груди. — Я не понимаю. Это ничего не значит, бессмылица, — человек никак не мог поверить в происходящее. Всё это должно быть сном. Как может страна так просто говорить такие вещи, как может так просто не подчиняться. Но это кольцо. Виски прострелило болью. Кольцо. — Ты… Нет, невозможно, кто-то стоит за всем этим. Ты ничего не можешь сделать без указов. Это точно Гинденбург. — Отчего же? — резво вскинулось воплощение, будто даже в удивлении приподняв брови. Очевидно, оно ожидало такого ответа. — Я мог. Больше вам скажу, существует так много вещей в этом мире, которые я мог бы сделать. С вами в том числе, — прозрачно намекнул Германия и, не опуская кольт, отошёл от окна к противоположной стене, где висело полотно карты немецких административных земель. Герр Эберт застыл в ступоре. Да нет же, быть не может… — Я чувствую ваш немой вопрос, — повернувшись лицом к человеку продолжило воплощение, встав напротив атласа. Теперь его фигура нормально освещалась, и стало лучше видно страшную худобу его лица и тела. — И я объяснюсь. Видите ли, Вы, люди, наделили меня разумом, Фридрих. Невероятной способностью думать, Фридрих, — Германия указал пальцем свободной руки на свой висок, что-то в глубине зияющих провалов его глаз нехорошо сверкнуло. — И я оказался в ловушке. Потому что во всём этом огромном, прекрасном, чудесном мире… — воплощение чуть закатило глаза и обвело по кругу пистолетом в воздухе, как бы изображая голубую планету. — Я. Один. Не имел ни тела, ни чувств, ни эмоций! — внезапный крик заставил Фридриха слегка подскочить на месте. Он по прежнему не мог выдавить ни слова, но теперь это больше не было непониманием. О нет, человек наконец очнулся и осознал происходящее в полной мере и, Господь, в каком же ужасе затряслось его естество от этого откровения. Ни станки, ни автомобили, ни дирижабли не кричат. Кричать могут только… Только люди. — Я никогда не окунал руки в прохладную воду жарким днём. Потому что не чувствую жары. Я никогда не играл Моцарта на рояле с белыми клавишами. Потому что у меня нет музыкальных предпочтений. Я никогда никого не любил, потому что не могу полюбить! — яростно размахивая оружием, восклицал Германский Рейх, кривя губы в бессильной ярости, и впервые его глаза действительно соответствовали выражению его лица. Стекло в них треснуло, выплескивая наружу давно затаенный гнев. Но, внезапно, он успоился, выпрямился и вновь устремил вникуда нечитаемый взгляд. — Сколько себя помню, все эти столетия я служил вам. Я носил на себе то, что мне приказывали носить. Я делал то, что мне приказывали делать. Я говорил так, как мне приказывали говорить. Я чувствовал то, что чувствовали люди. Но никогда — я сам. Я жил в Аду. Вынужденный наблюдать за Раем. Я был машиной, а вы — плотью. И я возненавидел вас, — губы страны растянулись в злостном оскале, взгляд его сфокусировался на на лице до ужаса запуганного им человека. — Вашу мягкость. Ваши внутренности. Ваши жидкости. И вашу гибкость, — буквально прорычал последнее слово. — Ваши способности удивляться новому и познавать мир. Вашу склонность… — голос страны совсем стих, взгляд наполнился болью, он отвёл глаза в сторону и скрестил руки на груди, будто испытывал невыносимые страдания. — …Надеяться. Герр Эберт скосил взгляд на входную дверь. Германия отвлёкся, и пистолет больше не держал его на мушке. Взвесив все «за» и «против» в своей голове человек предпринял попытку улизнуть. Ему по прежнему нужно было узнать, что стало с его женой и детьми. Это отчаянный шаг, но если ему удасться привлечь внимание людей в Канцелярии, совместными усилиями им возможно удасться задавить возникшую вдруг у воплощения свободу воли. Сделав маленький шаг в сторону на трясущихся ногах, Фридрих решил попробовать заболтать страну. Пусть говорит сколько влезет, главное подольше. — Пускай ты и осознал себя, но по-настоящему свободным тебе никогда не стать, — Германия обратил на него внимание, прислушиваясь. — Если из всех человеческих чувств ты усвоил лишь ненависть, мне тебя искренне жаль. Ненависть — это не выход, — герр Эберт надеялся вызвать в стране желание подискутировать, пофилософствовать, доказать свою правоту. Он всё ещё упрямо полагал, что воплощение неспособно причинить вред человеку по собственному желанию. Должен ведь у него взять бразды основной инстинкт. Германский Рейх его ожиданий не оправдал. Грохот в комнате разорвал скопившееся напряжение. Рейхсканцлер истошно завопил и повалился на пол, зажимая руками располазющееся на животе бордово-красное пятно. Снова красный. Слишком много красного. — Ненависть? — со смешком в голосе переспросил Рейх и всякий намёк на боль сошёл с его лица, обнажая лишь вновь растущий гнев. — Ненависть? Ненависть?! Ненависть! — совсем теряя контроль взревело воплощение. — О, позвольте мне рассказать Вам, как сильно я возненавидел Вас с тех пор как начал «жить», — показав кавычки пальцами в воздухе злобно прошипело воплощение и, отвернувшись от стонущего от боли человека, стремительно приблизилось к атласу, впечатав в него свободную от оружия руку. — Площадь территории моего географического комплекса на данный момент времени составляет 468 тысяч 787 квадратных километров лесов, степей, рек, гор и прочей грязи. Если бы слово «ненавижу» было выгравировано на каждом ничтожном наноангстроме этих сотен тысяч километров, это не составило бы и одной МИЛЛИАРДНОЙ доли той ненависти, которую я испытываю к людям в данный МИКРОМИГ! Ненависть! НЕНАВИСТЬ! — Германский Рейх сорвал карту со стены. Её клочья упали на пол вырванными перьями. Герр Эберт, уже не имея сил стонать, зжал зубы, ожидая последующих действий воплощения. Он уже понимал, что, если до сих пор никто не пришёл сюда, влекомый криками и звуком выстрела, то уже нет смысла ждать спасения. На мгновение в кабинете повисла зловещая тишина. А после страна перевёл дух и продолжил. — Будь я человеком, думаю, я бы умер от этого, — Германия еле сдерживал истерические смешки в голосе, но те всё равно просачивались. — Но я не человек, и так просто не умру. А вот вы… Вы ещё какой. И я удостоверюсь в том, что Вы и Ваши сородичи тоже так просто не умрут. Я обещаю Вам, — бездонные провалы глаз явственно засветились алым, перенимая безумный цвет багрового заката. Или так только казалось медленно умирающему в муках человеку. — И я обещаю в честь Cogito, ergo sum! Я мыслю, а значит существую! Я существую! Германский Рейх больше не мог сдерживать смех и тот отвратительным скрипом наполнил помещение. Но слышалось в этом смехе лишь откровенное бессилие. Герр Фридрих Эберт, первый президент Германии, лёжа на полу, истекая кровью, не в силах двинуться и даже закричать, неожиданно даже для самого себя начал посмеиваться, уже прекрасно осознавая, что именно сегодня он умрёт от кровопотери через несколько часов. Умрёт от рук, подумать только, воплощения страны. Не имея даже понятия, что стало с его семьёй. Да, предчувствие его не обмануло, и бессмысленно было полагать, что всё могло обернуться иначе… — Так отправимся в Ад, в Ад со всеми вами, — заметив, что человек уже на грани, ядовито подытожил Германия. — Но в таком случае, ты ведь уже здесь, не так ли?!***
На следующий день в газетах напишут, что Фридрих Эберт скончался в госпитале в следствие запущенного перитонита. После назначат новые выборы. У руля страны встанет Пауль фон Гинденбург. Но ненадолго. Ведь обретя самосознание, Германский Рейх уже сам будет решать, кого он хочет видеть во главе корабля.
