J'ai essayé

Город переливался золотом заката, а над трассой Яс-Марина висело густое, тяжелое тепло, такое, от которого воздух будто дрожал над асфальтом. Двадцать болидов прорезали этот дрожащий мираж, оставляя за собой тонкие белые следы нагретого воздуха, а комментаторы, словно заведённые, твердили одно и то же: «Ферстаппен лидирует. Но всё решается не здесь — всё решается за его спиной.» Шарль это знал и без них. — “Отставание от Норриса 1,4. Но темп хороший, Шарль” — голос Яна мягко пробил шум двигателя. Он только сказал, что услышал его слова. Он и сам видел расстояние до Ландо. Оранжевый болид маячил впереди, как слишком яркая цель. Почти осязаемая, почти достижимая. И всё равно, всегда что-то мешало сократить ещё пару десятых. — Ага — он не сказал «понял». И даже не сказал «я постараюсь что-то сделать». На это просто не осталось сил. Гонка подходила к своей второй половине, а машиной, как назло, по старой доброй традиции — стало тяжелее управлять. На прямой Шарль снова выжал максимум, чувствуя, как она дрожит под ним, будто жалуясь на всё на свете. — Есть возможность обогона Ландо, поднажми, Шарль. Он и так уже ехал на пределе, но всё равно увеличил скорость до максимума. Потому что надо. Потому что это был способ помочь Максу. Способ, который казался таким простым вечером, когда он натянул перчатки и сказал себе, что сегодня сделает всё, что в его силах. Если бы он только знал, насколько мало значат его силы против этого ведра с гайками, которое, казалось, собиралось развалиться при одном только слове «темп». Поворот за поворотом он цеплялся за траекторию. Перегревал шины, резал апексы более агрессивно, чем позволяла телеметрия. Где-то внутри уже давно болело всё, руки, шея, спина, но больше всего — сердце. Он почти догнал. Почти. Сектора мелькали, линии размывались. Он чувствовал, как напряжение давит на виски чуть сильнее, чем должен давить шлем. На выходе из 9-го он поймал снос задней оси — микроскопический, но достаточный, чтобы потерять жалкие пару десятых. — Перегрев шин, Шарль. — Дайте мне попробовать что-то ещё! — голос сорвался. Не злой, не раздражённый, а скорее отчаянный. — Ладно. Именно в этот момент он услышал по общему радио, которое случайно прорвало помехами: — “…если Шарль пройдет Норриса — мы ещё в игре....он проходит его или нет?" Голос был сухой, профессиональный — но Шарлю не требовалось объяснять, чьи это слова. Макс. Блять. Он выдохнул резко, слишком резко, и болид дрогнул на поребрике. Он не должен был это слышать. Он и без того знал. И без того хотел. Пять кругов спустя шины уже скользили на каждом входе в поворот. Всё тело кричало «хватит». Но он жался к рулю ближе, чем можно было считать здоровым, и продолжал давить, пока руки не начали мелко дрожать. И всё равно оранжевый болид впереди лишь отдалялся. — Нам нужно следить за шинами, Шарль. Молчание. — Шарль? — …да, понял. Слово далось тяжело. Будто металлом по зубам. Он понял — гонка для него закончилась. Третье место уплывало, как вода сквозь пальцы. Чемпионство Макса — тоже. И когда он пересёк финиш, четвёртым, а радио ожило поздравлением, он не ответил. Он просто выключил звук. Галдёж командного бокса, фейерверки, музыка — всё было далеко, как будто происходило в другом мире. Шарль даже не посмотрел, кто что празднует. Он только заглушил болид, снял руль и, не сказав ни слова, направился в сторону медпункта. В голове гудело только одно: “Ты должен был. Ты мог. Ты не смог.” В дверях медпункта было тихо. Слишком тихо. И это было именно то, что ему сейчас было нужно — тишина, в которой можно было наконец позволить себе чувствовать всё то, что он сдерживал весь год. Холодный воздух медпункта ударил в лицо резче, чем он ожидал, будто специально, чтобы он наконец почувствовал, насколько сильно болит голова. Хотя голова ли болит? Или всё внутри? Шарль сел в самый угол, туда, где свет ламп был более тусклым, и опустил руки на колени. Наверное, если бы кто-то зашёл сюда прямо сейчас, он бы сказал, что всё нормально. Улыбнулся бы, пошутил, спрятал всё поглубже под привычной маской. Он всегда так делал. Но сейчас он был один. И этого оказалось достаточно, чтобы что-то внутри дало трещину. Он закрыл глаза и попытался просто дышать. Но стоило воздуху войти в лёгкие, как вместе с ним пришли мысли. "Ты опять не справился, опять подвёл. У тебя был шанс — единственный и ты всё равно…умудрился с треском проебать его." Он сжал пальцы, сплетая их в замок на коленях, будто так можно было удержать поток. "Макс надеялся. Он прямо сказал по радио. И ты даже не смог удержаться в зоне дрс. Норрис был быстрее? Да не смеши. Ты просто… недостаточно хороший." Глаза защипало. Он выругался про себя, тихо, почти неслышно. "Сколько лет ты уже обещаешь себе, что перестанешь быть этим человеком? Тем, кто всегда «почти». Тем, у кого «не получилось». Тем, кому все говорят, что вот-вот, ещё чуть-чуть… Сколько раз ты обещал себе стать чемпионом? Стать тем, кто будет полезен?" Он опустился чуть ниже, упираясь локтями в колени. Жюль промелькнул в голове резким, болезненным воспоминанием — улыбка, руки, запах летних вечеров в Монако, семьи. Его слова «ты по-любому будешь чемпионом, Шарль». Сказанные так уверенно, так легко, будто сомнения для других, но не для Шарля. "Ты бы сегодня…Ты бы, наверное, разочаровался, да?" Папа тоже вспыхнул где-то там — образ, невыносимо дорогой. Он бы не ругал. Он никогда не ругал, но от этого только хуже. "Он бы сказал, что это не твоя вина. Что ты делал всё, что мог. Но… наверное, он всё равно бы подумал: «почему у тебя опять не получилось?..»" Шарль провёл ладонью по лицу. Он ненавидел себя за эти мысли. Он знал, что они неправильные. Он понимал, что гонку можно было проиграть по миллиону разных причин. Но логика не могла перебить усталость, хроническую, глубокую усталость от самого себя. Он откинул голову назад, пытаясь хоть как-то замедлить дыхание. Но в груди всё равно было тяжело, неприятно, как будто что-то давило изнутри. И тут — тихие, быстрые шаги в коридоре. Поначалу он даже не обратил внимания. Механик? Врач? Но потом услышал голос — знакомый до боли: — Он там? — торопливый, почти сердитый. — Ты уверен? Шарль замер. Это…Нет. Он не должен быть здесь. По крайней мере не сейчас. Но дверь резко открылась, без стука, без паузы, будто человек по ту сторону не собирался ждать ни секунды. И Макс вошёл. Запыхавшийся. Щёки чуть покрасневшие после гонки. Волосы растрёпанные — он явно торопился. И глаза…такие, как Шарль их ненавидел видеть: взволнованные. — Блять, Шарль… — тихо выдохнул он, подойдя ближе. — Я весь паддок обошёл. Шарль отвернулся, будто рассматривая стену. — Всё нормально, — выдавил он слишком быстро. — Голова просто разболелась. — Угу. А я — королева Англии. — Макс чуть приподнял бровь и подошёл ближе. Он присел прямо перед ним, на корточки, чтобы быть на уровне его взгляда. — Эй, посмотри на меня. — Макс… — поморщился Шарль. — Шарль, — Голос стал мягче, но твёрже. — пожалуйста. Он поднял глаза. И это было ошибкой. Потому что стоило им встретиться, как Макс сразу всё понял. Он видел — по красным уголкам глаз, по напряжённой линии плеч, по тому, как дрожат пальцы. — Ты думаешь, что это твоя вина? — тихо спросил Макс. Без осуждения, без смеха. А так спокойно, что внутри всё сжалось. Шарль отвёл взгляд. Макс вздохнул и медленно положил ладонь поверх его руки. — Это же не твоя вина. Но слова скользнули мимо. Шарль резко выдохнул и прошептал: — Я должен был… Макс, я реально… я пытался. Я правда мог, и я… — он сглотнул. — Я слышал по радио. Что ты надеешься на меня. — Ты не должен был это слышать. — Макс моргнул, брови свелись к переносите. — Но услышал. И… — голос вновь предательски дрогнул. — И ты был прав. Если бы я прошёл Ландо… ты бы взял чемпионство. Макс лишь устало закатил глаза. Казалось, легче было бы заставить ФИА выпустить нормальный регламент, чем объяснить Шарлю, что он не обязан спасать всех вокруг. — Мне это чемпионство нахрен не упёрлось, Шарль. — Я опять оказался… — он покачал головой и сжал зубы. — бесполезным. И тишина ударила громче крика. Макс медленно встал, но не отошёл, наоборот, шагнул ближе и положил ладони на плечи Шарля, заставив того поднять взгляд. — Эй, — прошептал он. — Слушай меня внимательно. Ты — единственный человек на этой ебаной трассе, о котором я волнуюсь. Единственный, к кому я шёл сразу после подиума. Не на интервью, не к команде — к тебе. Шарль замер, будто дыхание вышло из него. Макс чуть наклонился ближе. — И ты — последний, кого я назвал бы бесполезным. — он сказал это так спокойно, так уверенно, что внутри Шарля что-то болезненно хрустнуло. Макс продолжил: — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь... Шарль, папа бы тобой гордился. Жюль тоже. Не за позицию в результате гонки. А за то, как ты едешь. И за то, какой ты человек. За то, что ты до сих пор не опустил руки. Они знают, что ты всегда выкладываешься до конца. Всегда, даже когда не должен. Шарль закрыл глаза, пытаясь удержать накатившую волну таких не желанных слез. Макс тихо, почти неслышно добавил: — Главное не чемпионство. Главное, что мы есть друг у друга. Это — единственное, что сегодня имело значение. Всё остальное просто цифры. Несколько минут просто молчали. Макс стоял так близко, что Шарль чувствовал его дыхание. И впервые за всё время ему стало легче. Не на все сто процентов, конечно, но то, что сейчас творится внутри Шарля, и не может пройти за пару минут. Тёплый, почти невесомый поцелуй в макушку опустился на Шарля так мягко, что тот сначала даже не понял, что случилось. Просто почувствовал, как напряжение, застоявшееся в плечах, чуть-чуть отпустило. Будто кто-то наконец позволил ему выдохнуть. Макс задержался на секунду дольше, чем нужно, его ладони всё ещё лежали на плечах Шарля, крепкие, тёплые, уверенные. Шарль непроизвольно наклонился ближе, словно тянулся к этому источнику спокойствия, которому доверял сильнее, чем себе. — Эй… — тихо пробормотал Макс, чуть отстраняясь, но не отходя. — Посмотри на меня. Шарль поднял глаза. И Макс, кажется, забыл дышать. В них было всё: растерянность, доверие, усталость, слабость. То, что он так тщательно скрывал от всего паддока, и то, во имя чего Макс пробежал через полтрассы без единой паузы. Он поднял руку и осторожно, почти благоговейно, провёл пальцами по щеке Шарля, стирая то, что тот даже не заметил — тонкую, предательскую полоску влаги. — Всё хорошо, — прошептал он. — я здесь. И Шарль кивнул, едва заметно, но искренне. Макс чуть наклонился. Настолько, что дыхание коснулось губ Шарля. Никакой поспешности. Никаких требований. Она была ни к чему. Просто медленное, мягкое приближение, словно он давал Шарлю время отвернуться, если тот не готов. Но Шарль не отвернулся. Он сам чуть подался вперёд, почти неосознанно. И этого было достаточно. Макс коснулся его губ осторожно, так, будто боялся сломать что-то хрупкое. Поцелуй был тихим, нежным, едва ощутимый, но в нём было больше тепла, чем в любом фейерверке за окном паддока. И Шарль позволил себе раствориться в этом моменте. Хоть на секунду перестать быть гонщиком, разочарованием, четвёртым местом. Он просто был собой. Рядом с человеком, который видел его именно таким — настоящим, уязвимым, живым. Когда они отстранились, Макс мягко коснулся его лба своим. — Обещай мне одну вещь, — тихо попросил он. — не вини себя за то, что не зависит от тебя. — Постараюсь. — просто выдохнул Шарль. — Нет, — Макс улыбнулся уголком губ. — не постараешься, ты сделаешь! И Шарль впервые за день ответил ему такой же маленькой, настоящей улыбкой. Позже, когда медпункт опустел, а Макс сидел на пресс-конференции, убирая со лба влажные волосы и моргая от вспышек камер, он всё ещё чувствовал вкус того тихого, осторожного поцелуя. Журналисты взорвались вопросами. Кто-то спрашивал про стратегию. Кто-то про упущенный титул. Кто-то когда он подпишет новый контракт, «раз уж сегодня не стал пятикратным». Макс отвечал спокойно, без тени раздражения. Она была где-то далеко, там, в медпункте — растворённая в мягком голосе Шарля и его трясущихся пальцах. И вот один из журналистов задал вопрос о топ-3 пилотах гонки, о борьбе, о том, что он думает о выступлении остальных. Макс чуть наклонил голову, задумался — а потом сказал то, что чувствовал: — Сегодня Шарль выложился по полной, чтобы попасть на подиум. Было впечатляюще наблюдать за этим. На секунду зал даже при тих. Не потому что фраза была громкой, наоборот. Она была слишком откровенной. — Он сделал всё, что мог. И даже больше. Гонка — это гонка. Позиции — это цифры. Но то, как он ехал… — Макс чуть улыбнулся, почти незаметно. — Это заслуживает уважения. Несколько журналистов переглянулись. Один даже поднял брови, словно не ожидал от Макса подобной мягкости. Но ему было всё равно. Он сказал то, что хотел сказать. И то, что должен был услышать один человек — тот, который сейчас, возможно, всё ещё сидел где-то в гараже, пытаясь убедить себя, что он не разочарование. Когда пресс-конференция закончилась, Макс вышел в мягко остывающий вечер Абу-Даби. Паддок постепенно пустел, механики смеялись, пилоты раздавали последние автографы, болиды уже катили в закрытый парк. Макс остановился у края трассы, вдохнул горячий воздух и улыбнулся. Потому что знал: впервые за многое время Шарль не один. И что важнее — впервые за многое время он сам чувствовал, что это действительно имеет значение. Он достал телефон, набрал короткое сообщение: «Я подожду тебя у боксов. Не спеши, просто приходи.» И нажал отправить. Где-то среди света отели отражались в воде, шумели моторы эвакуаторов, а над трассой всё ещё пахло перегретыми тормозами. Но сегодня этот день был не про гонку. И не про титул. Сегодня он был про них. И это было лучше любого чемпионства.