Jealousy

Майк цепляется пальцами за раковину, и у него кружится голова. Он поднимает взгляд на своё отражение и вглядывается в него, борясь с расфокусом. На него смотрят жалкие, бегающие чёрные глаза, и Майк ненавидит этот взгляд. Почему он просто не может вести себя нормально? Почему рядом с Уиллом он становится придурком, который всё портит? Почему он портит настроение каждому, с кем общается? Что с ним случилось? Неужели он всегда был таким?  Майк чувствует себя неуклюжим в собственном теле. Слишком неловкий, слишком длинный, слишком тощий, слишком ни к месту. Словно оленёнок, который только учится ходить. Только они учатся этому быстро, а он всё ещё спотыкается о свои несуразно длинные ноги, сколько ни пытается двигаться. Он просто хочет быть обычным. Хочет быть нормальным. Хочет быть как все. Он хочет улыбаться, хочет быть частью их партии и не переживать, что всё вот-вот рассыпется из-за того, что он снова всё испортил. Эта фраза эхом раздаётся в голове и давит на уставшие глаза. Он чувствует себя холерой, которая разрушает всё, к чему прикасается. Словно всё, что оказывается под его кривыми пальцами, рассыпается в прах, и он ничего не может с этим сделать. Ему страшно. Ему страшно коснуться Уилла даже один раз, потому что он боится, что Уилл рассыпется тоже. Что в один момент всё-таки скажет: «Да, Майк, ты всё испортил.» И Майку кажется, что он не перенесёт этого. Просто не сможет. Даже думать об этом, представлять голос Уилла, который искажается разочарованием и ненавистью, просто невыносимо. Приятный голос Уилла, который он так любит слушать, деформируется в его голове, превращается во что-то жуткое, несуразное. Он оглушает его. Майк закрывает уши руками и давит на них. Он не хочет слушать. Воздуха настолько не хватает, что сводит лёгкие. Он жмурится, склоняя голову, пока перед глазами в этой жуткой темноте всплывают образы, которые душат его каждую ночь. Сопровождают каждый раз, как его голова касается подушки и он мечтает уснуть. Майк видит, как бредёт по огромному, выжженному серому полю. Ноги еле волочатся по грубой, потрескавшейся земле, а тяжёлые доспехи, которые он всегда носил с гордостью, сейчас давят на его хилое тело, мешая идти. Он не знает, куда идёт по этому полю — оно ощущается таким огромным и бесконечным, что становится страшно. Вокруг него нет ни души. Нет ни поверженных врагов, которых он привык побеждать, ни знакомых лиц, которых Майк хочет видеть. Он продолжает идти вперёд, словно в закрученной петле, и у этой дороги нет ни начала, ни конца. Он ощущает себя маленьким и ничтожным на фоне этого бескрайнего, давящего, тёмно-серого пространства. Его тишина давит на череп, и Майк испуганно озирается по сторонам, пытаясь найти его. Но там никого нет. Нет никого, кто примет его таким — жалким, неуклюжим и невписывающимся, каким он всегда был. Он чувствует себя лишним абсолютно везде, куда ступает его нога. Он чувствует себя лишним даже в этом огромном поле, и ему так сильно хочется сбежать оттуда. Майку не с кем поговорить, потому что у всех уже есть кто-то, с кем говорить в тысячу раз приятнее. И от этого хочется схватить себя за волосы до хруста у скальпа, чтобы почувствовать хоть что-то в этом калейдоскопе сводящих с ума мыслей. Более того, Майк даже не знает, что может сказать, если кто-то всё-таки захочет с ним поговорить. В его голове так много всего скопилось за эти годы, и вместе с тем она абсолютно пуста. Каждый раз, когда он пытается открыть рот, мысли рассыпаются, словно он никогда не умел формулировать их. Словно никогда не умел разговаривать. Все его попытки сказать хоть что-нибудь по-настоящему ощущаются и выглядят так же нелепо, как этот странный разговор с Уиллом пару минут назад. Этот разговор, который выстроил между ними очередную стену, и виноват в этом только Майк. Горло саднит — он жмурится изо всех сил, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. Неудивительно, что Уилл предпочитает компанию Робин. И совсем неудивительно, что он выбирает проводить время с ней, а не с Майком. Робин крутая. Робин классная, открытая, весёлая и добрая. Робин может говорить словами через рот. И теперь она — та, кому Уилл улыбается той самой искренней улыбкой, которая когда-то была обращена только к Майку. Майка легко заменить, и он это знает. Никому не захочется терпеть такое несуразное нечто рядом с собой так долго. Удивительно, что Уилл терпел его столько лет. Он имеет полное право шарахаться от Майка и выбирать кого-то другого своим лучшим другом, и эти мысли заставляют Майка почти сложиться пополам, потому что это невыносимо. Он ненавидит это глупое, жалкое чувство слабости. Прикусывает нижнюю губу изо всех сил, чувствуя, как плечи начинают мелко дрожать. Нет, не сейчас. Только не сейчас. Майк не хочет. Майк не хочет, чтобы... — Майк? Он рефлекторно отодвигается от раковины, отворачивается от двери и трёт жёстким рукавом рубашки глаза. Видимо, он забыл закрыть дверь, когда вбежал сюда, и в этом порыве слабости не услышал, как она открывается. Майк поворачивается на голос — зрение фокусируется, и он видит эти обеспокоенные, большие, до невозможного красивые и нужные глаза. Он знает, что его глаза красные, как и кожа вокруг них от того, с какой силой он её тёр, и не хочет поддерживать зрительный контакт. Уилл смотрит на него с неподдельной тревогой и... ноткой жалости, и Майк сжимает ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Теперь он не только неловкий в его глазах, но ещё и до невозможного жалкий. Просто прекрасно. Лучше и быть не могло. — Ты в порядке? — Уилл подходит ближе и тянет к нему руку, почти касается его рубашки, но, вдруг дрогнув совсем рядом с тканью, опускает её. Майк следит за этим движением почти рефлекторно, жадно, и практически слышит, как хрустит что-то внутри. Как если бы его ударили в грудную клетку, сломав несколько рёбер. Ноздри Майка расширяются, когда он пытается вдохнуть больше воздуха.  — Всё нормально. — Его голос дрожит, и он ненавидит то, как стремительно рассыпается перед тем, кого клялся защищать самому себе ещё в детстве. Уилл хмурится и сокращает дистанцию: — Нет, не нормально. Я же вижу. — Он наклоняется к нему, и Майк чувствует странный порыв спрятать своё лицо в его плече. Но вместо этого слегка отстраняется назад, испугавшись этого желания, и видит, как Уилл поджимает губы, прежде чем сделать шаг назад тоже. Что бы Майк ни делал, он всё портит. — Слушай, ты можешь поговорить со мной. Мы же... друзья. — Это звучит так неуверенно теперь, что Майк раздражённо фыркает, опуская глаза. Нет, он не может смотреть на него сейчас. — Прямо как вы с Робин теперь, да? Эта мысль вырывается сама собой, прежде чем он успевает подумать. Ощущается так, как если бы он поставил себя на автопилот. Между ними провисает такая тишина, что, кажется, её можно резать ножом и раскладывать по тарелкам. Майк кусает губу снова, почти до крови, чувствуя, как болезненно натягивается и трещит кожа под зубами, и это ощущение немного отрезвляет его. Он не знает, зачем говорит всё это, но ему отчаянно хочется защитить себя, словно Уилл направил на него меч. Но оружием Уилла никогда не был меч в их партиях. Так почему Майк так сильно боится этого? — О чём ты говоришь? — Хмурится Уилл, и Майк чувствует, как эта гнусная, отвратительная желчь снова поднимается из глубин его сознания. — А что, разве я не прав? — В чём не прав? Я не понимаю тебя. — Да ладно, все же всё понимают. — Чеканит Майк, всё-таки поднимая на Уилла злые глаза. Его брови снова жалобно дёргаются, и Майк ненавидит своё лицо. Он видит, как глаза напротив расширяются. Кажется, в яблочко. Ему хочется уйти с этой вечеринки, закрыться дома и выть в подушку всю оставшуюся ночь.  — Майк, я не понимаю, о чём ты, но... — Да ну. Не делай вид, что не понимаешь. Вы постоянно вместе, и ты всё время бегаешь за ней хвостиком. Все уже шепчутся. — Уилл непонимающе хмурится, не сводя с него глаз. — Разве не ты когда-то предлагал «День без девушек»? Что же случилось? — Майк не контролирует то, что льётся из его рта, и делает шаг к Уиллу. Он же делает шаг назад, и верхняя губа Майка дёргается от злости. Иногда ему кажется, что за пару лет он точно заработал себе несколько нервных тиков. — О чём ты... что ты... — Уилл пытается подобрать слова, моргая несколько раз, и вглядывается в его глаза. Майк боится, что Уилл пытается там найти. Он сам уже не уверен, что там можно увидеть. — Майк... — Голос Уилла отчего-то наполняется надеждой – Майк знает каждую интонацию его голоса лучше своего собственного, и это пугает его. Он делает шаг назад. Нет, он не может продолжать это. Всё внутри будто рассыпается на кучу частей с каждой чёртовой секундой. — Забудь, Уилл.  Майк уходит оттуда быстрее, чем Уилл успевает что-то сказать. Он снова убегает, не в силах унять дрожь в своих нелепо больших руках. Голова гудит, и он не обращает внимания на толпу, через которую пробирается. Ему плевать. Он хочет домой. Какое-то время Майк раздражённо ищет свою куртку среди всего хламья и резко дёргает её с крючка на себя. Путается в рукавах, пытаясь одеться и ругается себе под нос. Попытки застегнуть молнию заканчиваются провалом, потому что его руки слишком сильно дрожат, так что Майк бросает эту затею. Он почти хлопает дверью, когда слышит за спиной уже порядком надоевший женский голос: — Сбегаешь с бала?