Твоих касаний полон разум мой

Укол приходится куда-то мимо живота, но кровь по белой рубашке расползаться начинает мгновенно. Арсений полагал, что до дуэли дело не дойдёт, граф Азамат достаточно ленив и празднолюбив, что мог бы отказаться от «бесцельных маханий шпагой». Тут Арсений понимает, что зря настоял, ведь бесславна смерть от какого-то уездного графья, а не в пылу сражений или же за честь прекрасной дамы. Его папенька суров будет, едва узнав, что только выпорхнувший из гнезда птенец, заместо взлёта под облака, допрыгнул аж до мира небесного. С первой попытки – факт на радость, но не более. Дальше всё как в тумане: он слышит голоса, тревожные, гудящие, беспокоящие и без того встревоженные мысли, что стадом мчатся против течения реки. Арсений ощущает холод, что трясёт его в лихорадке как прошлым летом, когда на реке просквозился. Ему дурно и с тем даже хорошо, ведь все попытки оправдать своё существование перед родителями, наконец-то, завершатся. А ещё он слышит запах – тонкий, словно кружево на перчатке юной дебютантки. И ему он напоминает об отрочестве, беззаботном и светлом, когда ему плотник подарил меч деревянный. И гонялся Арсений с тем подарком сквозь рожь маленький и весёлый. И держит этот аромат в духе, не давая упасть в кромешную тьму. – ... делать с ним будешь? – Его зашивать надо... не маячь, присядь поди. Боль режет тело то вверх, то вниз, Арсений не поймёт, он воет это словно пёс или же животинка и правда где-то на полу в чужих ногах путается. – ...больно ты за него впрягаешься. – Бога ради молчи и работу свою делай. Арсений второму голосу благодарен, сейчас не до выяснений, удержаться бы и не провалиться в пустоту. Боль утихает издевательски медленно, Арсений хочет ухватиться за что-нибудь… прежде ему так сильно не доставалось, похоже, «жалели юнца», не шутили. Сейчас учитель фехтования его был бы рад, столько раз он говорил графскому сыну, что «допляшетесь со своими показными финтами, Арсень Сергеевич. На повороте выбьют дух из вас, и будет потом Татьяна Валерьевна, голубушка, горько плакать». – Ну? – Не нукай, не запряг. Всё, будет жить твой юнец. – Не мой он. Распорядись, чтоб доставили до... Арсению отчего-то так тоскливо становится, неприкаянно и холодно на душе. Почему «не его»? Ведь спас же, велел, чтобы целым доставили, переживал, был рядом. Да после такого, тот обязан на нём... *** Открывает глаза граф Попов уже у себя в опочивальне. Лежит, со всех сторон подушками обложенный, будто дитя малое да непоседливое, словно свалиться может. Он задирает рубашку и... да, обнаруживает залатанную рану с ровными швами. – Ну ты даёшь, конечно. А вот и друг любезный, граф Матвиенко, дождался пробуждения чтобы вновь нравоучения свои водрузить в гудящую голову. – Уж прости, мил друг, но только ты мог так глупо получить удар в живот. – Только ты… едва я в себя прихожу, бьёшь лежачего. Серёжа только улыбается, кивая на кровать, Арсений также безмолвно соглашается. На краешке тот устраивается, оглядывая с ног до головы болезного. – Парировать в силах, значит живой. И стоило оно того? – Я никому имя своё коверкать не позволю. Да, графа Попова не для того Арсением назвали, чтобы каждый «важный» человек мял имя его как бумагу черновую для скабрезного письма. – Говорю же, даёшь, – отмахивается Сергей, – по чести сказать, я в твой поединок с Шастуном верил больше, чем с этим недокнязем казахским. – Не смей произносить эту фамилию в стенах моей опочивальни. Арсений скрестил бы руки на груди в возмущении, но тянет зашитая рана новой болью. Только лицо кривится от боли. – В том и дело, что выменял ты битву со своим истинным неприятелем на какой-то балаган. Арсений выдыхает недовольно. Серёжа, друг его верный, прав. Колкие высказывания Шастуна уже как «доброго дня», хоть и не понять, с чего это старьё... то бишь, уважаемая персона в благородных летах на него так въелась. Подумаешь, полгода в столице, а стал востребован на приёмах и светских балах. Арсений, да, воспитан хорошо, при дворе ведёт себя достойно, как порядочный аристократ, собирает внимание дам, да и, чего греха таить, видит, что и не только их. Правда самому до сих пор не по себе от мужских взглядов, но и повода он особо не даёт. А Шастун... как клещ вцепился и не выморить ничем. И пусть, не с тем проблема, пусть бросается едкими словами про род его недостойный, про то, что юн ещё Арсений, а везде ему быть надобно. Но коль речь заходит о излишней красоте и сомнительной репутации среди мужчин... тут Арсения прорывает. Что там жмёт так сильно графу, что он со своего уважаемого положения кидается камнями в него? Загадка, обёрнутая в тайну, разумеется. Что, конечно же, не уменьшает желания отвечать этой желчности взаимностью. Арсений достаточно красноречив, чтобы краска его слов кидалась прямо в лицо Шастуна, что пыхтел от злости всякий раз, когда парировать случалось удачно. Дорогого стоит это – наблюдать, как растекается от лба к ушам да щеками краснота от невозможности сдерживать гнев. – Не разозлил меня он ещё настолько, что стал бы я так рисковать. – А Азамат сумел, да? Одним словом. – Может для тебя, мил друг, то ничего не значит, а имя моё – моя собственность. Коль всякий решит грязнить его... – Переведи дух, молю, – от мольбы и следа на лице Сергея не наблюдалось, – тебе сегодня на балу быть, а ты, вон, ходить толком не можешь. – С чего бы ты умозаключил такое? – Арсений откидывает прочь с себя одеяло. – Э, нет, друг мой. Лежи. На службу ты сегодня не выходишь... – Из-за этой царапины я не пролежу десять дней. Дела есть важные. – Какие? – Например, разузнать, кто меня излечить пытался. Сергей в лице меняется разом. – А как так? Не Родька тебя штопал? – Насмешил. Родион ничего, кроме топора, в жизни в руках не держал. А тут кто-то искусный постарался. Сергей только больше удивляется, разводя руками в стороны и с кровати поднимаясь. – И как ты собираешься узнать того, кто тебе помочь изволил? – Уж тут не переживай. Я его по голосу да запаху уличу. Серёжа только молча у виска пальцем покрутил, да кинулся помогать подняться. Арсений благодарит, да сам вспомнить теперь пытается. Голоса ему сложно давались всегда, хоть бы краем глаза увидеть тех двоих, проще стало бы в разы. Он больше по ощущениям мог отыскаться, он помнил интерес свой любовный по прикосновениям. Легонько коснётся его дама, что душу встревожила – так сердце сразу отзывается, подсказывает тихим быстрым биением – она. Обида берёт, что Арсений не запомнил ничего толком. Врачевательные касания сложно различались за болью, а тот, кто изъявил благородство и распорядился о его спасении, ни коснулся его. Ни разу. Это правила хорошего тона, но Арсений клянил сейчас из-за того, что не в силах он доверять сейчас своему слуху так, как ощущениям. *** – Да вы никак живы! Слух прошёл, что граф Мусагалиев вас насмерть заколол, – доносит сплетни хитро глядящий на него герцог. – Слава всевышнему, шпага оказалась не так остра, чтобы ранить смертельно, – отбрасывает ненужный разговор Арсений, окидывая взглядом присутствующих. Сегодня на рауте столь много людей, что поиск того, «не чьим» Арсений является, становится весьма затруднительным. Это и в правду задело его сильно. Неоправданно колко звучало это, пренебрежительно, будто спасать людей у этого человека на повестке дня, каждый божий. Арсений одёргивает ворот блузы в попытке вдохнуть глубже. Возмутительно! Что он себе надумывает? Арсений торопится к столу, где игристое водопадом стелется по бокалам, дабы себя отвлечь. Ему сегодня не до пустых разговоров, он намерен напасть на след. Да, как собака-ищейка, ведь на таком большом съезде точно должен быть его спаситель. Слухи ходят разные, поговаривают, что тех, кто в милости при дворе, сегодня знакомить будут с представительницами знатного рода. Дам сегодня и вправду больше обычного. При виде прекрасных Арсений редко робеет, его и этикету учили, и стихи он прочитать может так, что станет на сердце тепло и трепетно, и в танце может закружить по всем правилам. Но сегодня дело важнее прочих, благодарность должна настигнуть того, кто спас ему жизнь. И, Арсений уверен, среди прекрасных дам нет того, о ком его мысли всё не успокоятся. Арсений осушает бокал с шампанским до дна, намеревается отставить его на стол, как оказывается едва не сбит с ног. Вероятно, неудавшийся флирт молодого графа поверг юную девицу в ужас, что та со всех ног помчалась к выходу. И если задетый краем платья Арсений не был уязвлён, но от неловкого движения локтя аккурат между лопаток, пол из-под ног укатился. Почти. Всё потому, что Арсений схлынивает телом прямо на того, кто только что вошёл в залу. Благо только что поставленный бокал не трескается, содержимого в нём нет и тому не пролиться, а падение на стол недолгое. Скорее, это просто столкновение, за которое Арсений торопится принести извинения. Как вдруг... Слышит запах. Тот самый, что проник по кожу и волновал его долгое время. Арсений делает опасливый глоток этого аромата и убеждённо, на мгновение, прикрывает глаза. Да, это точно он. Теперь у него есть и ощущение крепкого тела, что без рук удерживает его от позорной встречи с полом. Арсений рад, что не пришлось вдыхать возле каждого здесь присутствующего, чтобы отыскать... Глаза устремляются выше, не запоминая ни одеяния, ни других деталей туалета его спасителя. Не приходится вдаваться в такие подробности, натыкаясь на знакомые губы, родинку на носу и зелень глаз. Шастун. Это он. Но... Арсений позорно сбегает из неловкой ситуации, не кинув даже извинений, хоть их, кажется, и не просили. Лишь у себя в опочивальне, скинув парадное, оставшись в одиночестве, он позволяет себе понять, что произошло. Проклятье! Он ведь знал, что у Шастуна есть личный лекарь, да не просто какой-то там, а лучший выпускник врачевательной академии на тёплом побережье Средиземного моря. В своё время папенька даже говорил, что похожий умелец хотел к ним устроиться, но Сергею Александровичу показалось это неуместным. Получается... Шастун знал о дуэли, возможно даже имел удовольствие наблюдать за досадным поражением Арсения и глумиться над тем, когда навзничь его тело упало на сырую землю. А потом, зачем-то, решил его вылечить. Арсений помнил взволнованные речи на грани сна и яви, они с трудом прикладывались к Шастуну и его вечным издёвкам. Но, стало быть... может ли быть такое, что тому не было всё равно? Иначе зачем спасать, если всем сердцем желаешь погибели ему? – Ну конечно же, – накрывает ладонью глаза Арсений, – теперь ему известно, каким беспомощным я могу быть. Это хуже, чем могло быть! Лучше бы оставил меня на съеденье дворовым псам, нежели знать, как глумился надо мной этот наглец, когда я был не в себе! А может... всё это привиделось? Ну правда, не было ни переживательных вздохов, не шутки про «твой», ни запаха этого... Почудилось, приснилось, пока на самом деле лежал от смеха на полу Шастун, поддерживающе ему ухмылялся Позов, с чудовищным оскалом протыкая и без того раненое тело. Такие жуткие образы точно не к добру, его, кажется, лихорадит. Он позвал слугу осипшим внезапно голосом, лёг под тяжёлое одеяло и заснул тревожным сном. *** – Ваше сиятельство, – доносится откуда-то сверху, – к вам посетитель. Арсений еле разлепляет глаза, глядит удивлённо на Родьку, что встревожен сильно. Видать опять бежал со всех ног, чтобы не заставлять гостя долго ждать. – Кто изволил меня посетить? – Лекарь, представился как Позов. Арсений округляет глаза, пытается приподняться с места, но не выходит сесть, тянет обратно к подушке. – Пусть заходит. Арсений нервно перебирает пальцами ткань, припоминая последние образы, что ему приходили перед сном. Не проходит и четверти минуты, как на пороге опочивальни оказывается тот самый Позов. – Моё почтение, Арсений Сергеевич, – короткий кивок в приветствие, – мой господин велел явиться к вам как можно скорее с утра, чтобы удостовериться, что с вами всё в порядке. Арсений не находит сил на презрительное фырканье, потому что он обескуражен тем, что Шастун отправил своего личного лекаря к нему. – Позволите вас осмотреть? Планово уже пора снимать швы, если вы не против. И слов он тоже не находит, кивает, откидывая край одеяла. Пробирает холод, проскальзывая быстро по телу, и это от Позова взгляда не ускользает незамеченным. – Озноб? Лихорадка? Ровным голосом интересуется Позов, садится на постель и ставит рядом свой саквояж с, похоже, инструментами. – Ещё и бред перед сном всякий видеться начал. – Что же, переутомление после такого удара и не такое могло вызвать, – понимающий кивок, – осмотрю вашу рану. Арсений приподнимает ночную рубашку, пока врачеватель глядит пристально, а после касается пальцами виднеющейся тёмной нити. – Так и думал, заживаете вы куда быстрее, чем граф Шастун. Полагаю, что возраст сказывается. Арсений не удерживает смешок. Шастуну уже целых тридцать лет, и этот факт является ответной колкостью в его адрес. И, что странно, Позов поддерживает эти настроения. Тот поддевает нитку тонкими ножницами и аккуратно надрезает её в обратную от кожи сторону. А затем со всей осторожностью вытягивает, отчего Арсений невольно кривит лицо от неприятных ощущений. И вправду, лучше запоминать что-то хорошее. То, как скользит смазанная нить в твоей коже – впечатляет, но не так, чтобы захотеть рассказать это своим будущим детям. – Ну вот и справились, Арсений Сергеевич. Вашим слугам рекомендации выпишу по травам, легче станет и ужасы из мыслей уйдут. – Как я могу благодарить вас, сударь? В него впивается взгляд карих глаз, чудится, что осуждающе. – Послушайте, я в первую очередь врач, и моя задача позаботиться о том, чтобы пациенты мои шли на поправку быстро. А уже во вторую очередь я слуга своего господина. Если вам так будет угодно, я передам благодарности ему. Арсений борется с желанием немедленно подняться и спрятаться куда-нибудь. Как же неловко, помилуйте! Он вынужден признать, что сколь бы сильно не хотел Шастун его смерти, он не позволил бы запятнать свою репутацию умирающим на руках юнцом. Не отдал бы такую лакомую весть на откуп слухам. – Если вам не трудно, будьте любезны. Арсений принимает кивок в знак уважения, а позже остаётся один. В самом деле, ему есть над чем поразмыслить, но сил нет особо. Поэтому уже к вечеру он долёживается до изнеможения по деятельности. Его молитвами, развеять скуку вызывается Сергей, заверяя, что нашёл лучшее вино для их философских посиделок. Но где философия, а где Матвиенко. – Может, княгиня Ракинская? – Предлагает Серёжа, отпив из бокала вина, отливающего золотом в блеске свечей. – Она из знатного рода, играет на клавесине, а ещё отлично сложена. – Нет, – отказывается Арсений с ленцой, скользя пальцами по стеклянной окантовке, – её уже посулили нашему доброму другу Шевелеву. – Вот так да, – удивляется Серёжа, – а ты почём знаешь? – Уж с неделю как назад приходил хвастаться. Мы на учениях были, так он всё перестать о ней вещать не мог. – Ну ладно. А может графиня Иванченко? – Та с герцогом Загайским. Ты всё мне занятых предлагаешь. – Ну что мне тебе, мужчин предлагать? – Шутит Сергей, наливая ещё вина. – Ты же в здравом уме, друг мой. Не станешь мужеложствовать. Арсений слабо пожимает плечом, да всё не может наглядеться на стакан с недопитой жидкостью. Серёже не объяснить, что такого в мужчинах есть, о чём можно мечтать. И близость телесная «с мужиком» неясная, не получить удовольствия заветного от того самого, что сердце заставляет замирать. Арсений и сам с трудом представляет, что такого в этом. Ведь друг прав, естество, охваченное жаром положенного для него лона – единственное, о чём можно грезить и за что биться захочется. Но чем больше красавиц перечислял Серёжа, тем меньше желания возникало где-то в груди. Арсений утомлённо допивает остатки со дна бутылки и прикрывает глаза. Сон морит прямо на кресле. *** Выход в свет планировался обычный, беды не предвещал. Арсений только восстановился, рана больше не беспокоила, так что по ночам спалось спокойно. На прогулке без цели Арсений и не думал с кем-то беседы водить. Как цепляет взглядом весьма заметный ростом граф склоняется над мадемуазель, что ниже аж на две головы. Арсений сразу же узнаёт в нём Шастуна, однако даму ранее не видал. Похоже, приезжая, но отнюдь не робкая, раз решила увлечь нового знакомого в разговор слёту. Арсений не намеревался следить за теми, но как-то выходило, что идут они вровень по разные стороны аллеи. Щекочет ноздри знакомый запах, не даёт о себе забыть. Арсению приходится остановиться под деревом, дабы не подумали дурного. – А на маскарад вы, Антон Андреевич, намереваетесь идти? Арсений отмечает: мягкий кокетливый взгляд, взмах веера и лёгкая улыбка, достойное привлечение внимания, ничего лишнего. – Разумеется, Ирина Павловна. В ответ на то вежливый кивок, чуть резче вдох и спокойная улыбка. Неужели Шастун может быть не острым, а вот... таким? Арсений грешит, что ему снова бредится. – И вы уже выбрали, с кем пойдёте? – Ну что вы, сударыня, как я могу выдать эту тайну вам? Ведь цель маскарада – остаться неузнанным. А коли вам скажу, то буду тут же рассекречен. – Вы обо мне слишком хорошего мнения, Антон Андреевич. Разоблачить вас, полагаю, не удастся никому. По слухам, вы мастер перевоплощений. Смех Шастуна западает куда-то глубоко под сердце. Арсений такое запоминает редко, но то, чему он становится свидетелем, греет куда сильнее огня в камине. И к лицу ещё краска прилила, обычно он с особым удовольствием наблюдает, как та от злости бросается в лицо Шастуна, но сейчас... так беззащитно пасть от одного только смеха. Стыдно. – О, Арсений Сергеевич, доброго дня! Зачем он его выдал? Шёл бы себе дальше и любезничал бы с этой Ириной Павловной. Нарочно ведь… – Как ваше здоровье? Целы? Арсений потрясён до глубины души. И слова не может вымолвить с минуту точно. Стало быть, Шастун не с колкостью, а вежливо обращается? Но быстро снисходит понимание: он так для мадмуазель старается. Она ведь и представить себе не может, как тот остёр на язык и каким бывает несносным временами. На что рассчитывает Шастун, выбирая его как поручителя в любовных презентациях? Арсений до скрежета зубов пылает выдать все низменности, что тот в его адрес посылал… готовится, подбирая слова. – Вы так благородны, сударь. Так заботитесь о своём друге. И этот взгляд из-под ресниц мадмуазель Арсений считывает верно, она намерена заполучить выгодную партию. Как только Шастун не заметил, что дама не так проста, как кажется. Хоть манеры и изысканы, но цель весьма очевидна. Что же, может, действовать стоит иначе? Арсений приосанивается и самым искренним голосом вещает: – О, сударыня, вы правы. Антон Андреевич поистине великодушен. Надеюсь, Дмитрий передал мою благодарность за оказанную вами услугу? Шастун тут же на мгновение бледнеет, Арсений еле сдерживается, чтобы не выдать своего коварства. Разумеется, внимание мадмуазель приковано к Арсению. – Поведаете, что для вас сделал граф? Мне прелюбопытно. – Что вы, сударыня, мне даже как-то неудобно это. – Дочего вы кокетливы, Арсений Сергеевич, – лёгкий взмах веером, движение бровью, – говорите, не томите. Теперь она примет на веру всё, что Арсений скажет. Поверит каждому слову, ведь что может быть привлекательнее, чем чьё-либо смущение? К слову, Шастун, отчего-то, тоже молчит и выжидает. Неужто не предполагает, какой властью в этой беседе сейчас обладает Арсений? Он же по щелчку пальцев, одним словом может порушить репутацию того. Но оба молчат выжидающе, лишь ему решать, как поступить. – Ах, сударыня, знали бы вы, как Антон Андреевич заступился за мою жизнь недавно. Признаться честно, я до сих пор не понимаю, чем заслужил такую благосклонность от него. Уклончиво и размыто, но лицо Ирины Павловны окрашивает улыбка той, что не ошиблась в своём выборе, в то время как Шастун выглядит... будто ему вместо выстрела в спину предложили новые наделы в пределах столицы. Он столь обескуражен, что аж приоткрыл рот. – Да-да, Ирина Павловна… Кивает Арсений, строит самое понимающее лицо на свете, позволяя взять себя под руку даме и шепчет почти, будто доверят ей секрет – Мне, юному, ещё мало чего знающему графу он оказал огромную услугу, поддерживая начинания при дворе. Даже помогал по службе! Но верхом благородства стала помощь его лекаря, что спас меня от смерти на глупой, признаюсь, дуэли. Арсений не вдаётся в подробности и не рассказывает своих видений, но и без того Ирина Павловна весьма довольна этими разговорами. Явно посчитав, что достоинств у выбранного графа достаточно, она откланивается спустя пару минут и обещает отыскать их обоих на маскараде. Вдогонку ей Арсений легко машет рукой. Время разглядеть плоды своих трудов. За всю презентацию Шастун не сказал ни слова, он только неотрывно следил за ним и выглядел более озадаченным, чем если бы ему предоставили решать университетский пример из начал анализа на французском языке. И не сказать, что Арсений не упивается этим видом, напротив, впитывает в себя каждое мгновение, в которое Шастун позволяет себе молчать на эту выходку. – Что вы так глядите на меня, Антон Андреевич? – Полагал, что вы... как и обычно, приметесь меня журить и выставлять в дурном свете. – Ох, – Арсений смекает разом, – так вы не хотели очаровать мадмуазель? Вот уж неловко так неловко, сударь. Хоть бы намекнули. – Я от вас такой комплиментарности не ожидал услышать. Судя по лицу Шастуна, он всё никак опомниться не может. Арсений снова приосанивается, кивая в сторону ушедшей мадмуазель. – Чем же вам Ирина Павловна не угодила, что вы ко мне отвадить её подвели? – Да как-то... неудобно было ей говорить, что сердце моё несвободно. И вот тут плохо сталось и Арсению. От того, что поделился Шастун с ним, кажется, первым, а ещё... в правду это? У Шастуна есть кто-то, кого он бы представил ко двору? Это же настолько нужно быть ненаблюдательным, чтобы в упор подобного не увидеть? – То есть на меня повесить роль палача её надеждам? Держать лицо в любом случае, Арсений Сергеевич. Манеры. – А вы ещё более жестоки, чем мне казалось. Ведь она приняла к сведению, намеревается вас танцевать на маскараде. – Вы... – Для чего эта задумчивая тишина посередине вопроса? Арсению не понять. – Злитесь на меня, Арсений Сергеевич? – Право, за что? Это вам стоило переживать, что теперь она с вас живого не слезет. И тут губы Шастуна расплываются в тёплой улыбке. Он выдыхает ровно и глядит как-то совсем аккуратно. – Не стоит о том тревожиться, Арсений Сергеевич. Едва она заметит, с кем я время намереваюсь провести, бросит эту затею. И сам Арсений тоже, походу, бросит. Что, кого и откуда пока не знает. Но в груди словно натягивается толстый канат, и, чудится, скоро он надорвётся. Но эти сравнения ничто рядом с тем, что внутри вихрится у Арсения. Внутри неясно и ветрено. И нет, шататься по доступным утехам совсем нет желания, не от того слова образовано это состояние. Оно похоже на что-то давнее, где-то в отрочестве, что во мгновение перестало быть красочным. Словно что-то, что несло радость, остановилось и перестало её нести, обессилев. Признать то, что Арсения задело сердечное откровение Шастуна, удаётся только к вечеру. Он и не думал, что тот, кто был ему неприятен, станет настолько необходимой мыслью перед отходом ко сну. Арсений ворочается на перинах, думает, что хочет увидеть того, кто по сердцу Шастуну и непременно это сделает, ведь своего спасителя он узнает по запаху. Он теперь страстно жаждет узреть, понять, чем же этот сердечный интерес так хорош, что очевидно приятную Ирину Павловну заставил отвадить. Это же кем надо быть, чтобы захватить внимание Шастуна столь сильно? *** Накануне того самого маскарада Арсений получает письмо от папеньки, в котором изящно-гневным почерком изложено требование возвращаться в родовое имение при первой возможности, ведь его хотят направить в калледж за границей. Держа письмо в руках, Арсений неграфски расстраивается. Он на свежем воздухе решил прочитать, в опочивальне и так достаточно ночных ужасающих видений с непристойностями. – А что это у вас тут? В очередной раз Арсений ловит себя на мысли, что дуэль с Шастуном, всё же может состояться, если он и дальше будет вести себя столь беспардонно. А именно – выхватыванием письма из рук. Арсений не кидается за ним, понимает, что смысла нет. Рано или поздно при дворе узнают, что да как. И если первым Шастун окажется осведомлён, то так тому и быть. Улыбку с его лица как рукой сняло. Он глядит на Арсения совсем потеряно. – Это... что? Арсений Сергеевич, вас увозят отсюда? – Во-первых, – он забирает двумя пальцами лист, – неприлично так поступать, Антон Андреевич. А во-вторых, вы правы. Увозят. – А служба при дворе, что вы добивались? – Папеньке донесли, что я порочу его честь, ввязываясь в бессмысленные дуэли. Да, ведь самое время Шастуну выдать всё как на духу. Серёжа даже не знает, его сам Шастун опередил, может гордиться теперь. Правда выглядит он не то чтобы счастливым. Арсений полагал, что тот выше деревьев прыгать станет. О чём и интересуется мигом: – То вам же радость, что вы? Не с кем будет ссориться, вы же до моего приезда наверняка были спокойным и дерзили редко. – Вы меня с кем-то путаете, сударь, – голос почему-то неровный у Шастуна, да и глядит он как-то сожалеюще, – а как же маскарад? – Так понятное дело, на нём объявлюсь, после и собраться придётся. Чего вы так встревожены? – Я не встревожен. Шастун отмахивается так неубедительно, что только больше интереса вызывает своими действиями. – Просто... это дело чести, ведь Ирина Павловна пригрозила отыскать нас обоих. Представляете, как она обрадуется, коли сыщет только меня? – А вы всерьёз опасайтесь этого, не так ли? Азарт в крови нагревает тело, что впору уже начать раздеваться. Но разгореться этой мысли не дают, Шастун лишь улыбается, кратко кивает и уходит, будто ничего не было. Арсений остаётся с этим выводом устах и прикусывает губу, чтобы распробовать. А что если... отвадить претендентку и правда было целью только ради того, чтобы сблизиться? Да ну, блажь и абсурд! *** Арсений надевает костюм до того расписанный и блестящий, что узнать его можно на раз. Правда он особо не распространялся о том, что столь броские наряды предпочитает. Он должен найти Шастуна раньше, чем Ирина Павловна, в этом суть. Наверняка выбрал что-то простое, чтобы слиться с залом и выступить статуей, нежели гостем. Маска у Арсения отменная, она закрывает лицо, но форму при этом только подчёркивает. Общий цвет троечного костюма – глубокий синий, а знающие назвали бы его цветом пера павлина. На деле только один вопрос возникает: а с какой это стати Арсений вознамерился отыскать Шастуна? Разве не должен он подставить его, чтобы нашла его мадмуазель и ангажировала на все танцы? Ах, да, он запамятовал! Ему необходимо узнать, кто сердце украл у этого человека. Хоть понять, кому достаётся множество тёплых улыбок вместо колких и едких слов. Однако поиск затягивается, потому что Арсению приходится дважды станцевать, а после пойти к балкону, рвано хватать воздух. Рана даёт о себе знать в это мгновение, нужно опереться на балюстраду ладонью, взмокшей немного. Арсений глубоко дышит, оглядывается на танцевальный зал. Он к этому месту привык давно, ему совсем желанья нет уезжать отсюда. Но папенька гневно велел, ослушаться – смерти подобно. И в тоскливый момент сего вечера, является взору необыкновенной красоты мужчина. Точнее костюм его столь кричаще отливает золотом, что страшно представить, как много трудов стоило под него всё это сшить. Арсений вспоминает, как вдохнуть лишь в момент, когда привлекший его внимание человек исчезает из вида. Бог мой, такой цвет считается пошлостью, не золотая у него только рубашка заграничного покроя и глубокого чёрного цвета. А детали все до единого как свет солнечный. За таким сиянием лица не распознать, но Арсений теперь намерен разведать, кто это. Он тенью следует за ним, забывая про то, зачем он пришёл на маскарад, свечение этого человека его ослепило и затуманило разум. А когда удаётся оказаться совсем уж близко, Арсений встречается с ним взглядом. И... пропади он пропадом со своей памятью на цвет глаз! Как он мог не узнать сразу? Теперь и запах настигает, забивается внутрь, в лёгкие, что теперь наполнены им до краёв. Вот и само по себе решилось! Арсению остаётся только ждать, когда к нему явится избранница, будет наблюдать. Но после трёх бокалов хорошего вина, это сияние так и стоит, изредка кидая взгляд в ответ, но продолжает отказывать подходящим к нему дамам. Арсению безумные идеи всегда нравились, а сейчас, когда одна маячит перед захмелевшим взором, особое желание исполнить её. Он без лишних слов подходит к светилу, коротко кивает ему в знак уважения, хватает под локоть и уводит из зала прямиком в сад. Здесь, среди повсеместно оплетающих стены вьюнков, самое время проясниться и объяснить, что происходит. Слова путаются, но ясно всё. – Да вы обманщик, сударь, – выдаёт Арсений, отпуская и подходя к живой ограде слишком близко, – понять могу, что Ирина Павловна вам не пришлась по душе. Но мне... зачем было врать мне? – Я не имею чести знать, о чем вы говорите. Могло бы сойти за правду, если бы не узнаваемый голос Шастуна. Неясно только, как вышло, что никогда не запоминал звучания, а сейчас хоть песню по нотам разложи. – Только не надо делать вид, что вы не вы, Антон Андреевич. Стоите там ещё у стены, жмётесь, в таком виде пришли, а дам разочаровываете. – Вы перебрали, любезный граф, – Арсений только хочет поддеть, как тот статус разузнал, если не Шастун, а позже вспоминает, что ниже статусом на бал и не пускали, – но, признаться честно, на воздух надо было выбраться. – Антон Андреевич, не уклоняйтесь от ответа. Арсений бросает маску на траву и подходит, глядит в упор, хоть толком и не видит ничего. Выходит прилично он захмелеть успел. – Зачем вам было врать о том, что кто-то сердцем вашим завладел? В ответ тишина, шуршание ветра в листве деревьев да пустота в сердце. Арсений ёжится, желает извинение уже принести и исчезнуть под одеялом, чтобы с утра в путь отправиться… как ещё и золотая маска падает рядом с его на траву. Он видит Шастуна, до боли виноватого, стесняющегося, отводящего взгляд… аж сердце щемит – Дело в том, что я не соврал. – Тогда где же? – Да вы же передо мной стоите, Арсений Сергеевич! – Так я в сторону уйти могу, что вы... «Что вы...» Арсений объят и поцелован, нежно и аккуратно, словно костюм его из хрусталя и от неверного движения то ли звенеть начнёт, то ли треснет намертво. Эти касания так хороши, так приятны, будто давно, давно нужно было перестать разговаривать и броситься к нему в объятья и получать столько нежности и сласть впитывать через губы. Арсений сжимает пальцами волосы на затылке, портя причёску, а другими впивается в дорогую ткань на плече. – Не уходите, останьтесь, – молит его голос, похожий на Шастуна, – и не уезжайте в калледж этот, я вас... я по вас... вы мне... – Постойте, – отстраняет от себя его Арсений, – погодите вы с сердечными признаниями. Как может быть такое? Вы меня морили дерзостью шесть месяцев, а теперь... миловаться лезете! – Виноват, Арсений Сергеевич, виноват сильно. Я просто... как понял, что вы уедете, так страху стало больше, чем обычно... – Да вы бредите, поди! – Возмущается Арсений, отходя назад. – Я ведь вас на дуэль почти вызвал, опередил только вас... – Везде перед вами виноват, – мотает головой Шастун, – и здесь тоже. Я глупец, не ведал, что творю. Граф Мусагалиев по моей наивности разузнал, что имя ваше под запретом, я ему тогда по глупости разболтал. – Да что вы говорите такое! Бред, бред да и только! – Арсений хватается за бок, рана хоть и зажила, но сейчас ноет. К нему Шастун кидается, видит немощного будто, прикладывает руку на рану и заглядывает в глаза. Арсений трезвеет совсем, потому что откуда-то помнит этот ужас, дрожащие ресницы и губы, и что брови подлетели так высоко. – Молю, простите и не оставляйте меня, – голос его срывается, шепчет Шастун так, словно воздаёт мольбы самому богу, а не человеку, – я не должен был так. Право же, я должен был сам уехать и не видеть вас больше, но... я столько времени на службу потратил, а вы за полгода со всем справились. Обозлился на вашу удачу, да не вовремя понял, что погублю вас быстрее, чем сердце вверю... Арсений не слышит боле, он чувствует на себе руки, голос тревожный слышит, глядит на губы и... притягивает к себе целоваться, миловаться, да хоть по траве кататься. Юнец из них двоих Шастун. Наглый, дерзкий, слишком высокий. Слишком красивый в этом костюме, с тёплыми касаниями этих перчаток, увлекающийся их новым поцелуем и... бесконечно нежный в объятьях. – Вашим языком бы письма вскрывать, настолько он острый, – отрывается ненадолго Арсений, ведя пальцами по щеке и снова зарываясь в волосы. – Вы заблуждаетесь, – голос и взгляд мёдом льётся прямо в душу, Арсений и вообразить не мог, что в силах так быстро запамятовать всё, что было. – Поранить он не в силах. – Припомните-ка все колкости, что мне говорили, – бросает вызов Арсений. – Сию секунду же преступлю к извинениям, – и снова вовлекает в поцелуи. Арсений через раз вдыхает, плавится свечой в его руках, оплетает собой как вьюнок колонну, спиной вдруг ощущая твёрдость коры дерева. Шастун его прижимает для баланса, чтобы не рухнули в изгородь, чтобы без ранений больше. Жажда быть ближе приказывает прихватить зубами губу и тут же её зализать. – Что ж вы творите? Знаете хоть, что со мной делаете? – Намерен больше не отвлекаться, – грозит ему Арсений, обхватывая запястье и ведя под пиджак, – касайтесь меня, хочу запомнить каждое. Глядит на него Антон Андреевич с неподдельным восхищением. Пальцы в перчатке скользят по телу с вожделенным придыханием. Арсений забывается столь сильно, что ничего не замечает. Куда уж видеть, как та самая Ирина Павловна отыскивает обоих в саду, и сама себе кивает, удаляясь. Зато Антон наверняка услышал, от того на губы ещё и смешок короткий слетает, потонув в очередном поцелуе.