the moment of perception

Ты такая красивая, летняя влюбленность,

Но я не могу остаться.

Мы флиртуем, целуемся, но без рук,

Ты любишь двигаться, а я — танцевать.

(Summer Lover — YMA, Gab Ferreira)

Шейн вообще-то не планировал заказывать себе приватный танец на коленях. На самом деле это было жарким предметом спора между ним и Роуз, когда он согласился пойти на ее девичник — типичную для белых девушек тусовку с шатанием по барам и клубам, которая должна была завершиться мужским стриптизом в одном из самых дорогих заведений города. Шейн сказал ей, что пойдет, но лишь в том случае, если его не втянут в какую бы то ни было развратную вакханалию, в которую выльется финал этой ночи. И вот он оказывается именно там — утопающий в безумных вспышках стробоскопов и дымке, которой чересчур рьяная дым-машина наполняет зал. Он изо всех сил старается выглядеть непринужденно, то отхлебывая пиво, то неловко упираясь руками в колени. Почти наверняка у него ничего не выходит, потому что его взгляд отказывается — просто отказывается — задерживаться на чем-то одном. Куда бы он ни посмотрел, повсюду мелькают обнаженные тела: проблески кожи, разрисованные блестками и потом, выпуклости, едва скрытые тканью, стринги, исчезающие в точеных, вызывающих изгибах тел. Основное представление — это атака на все органы чувств Шейна: взрывы огненных эффектов, оглушающий бас и извивающиеся тела. Слишком много тел — и, что хуже, на них почти что скучно смотреть. Все танцоры выглядят одинаково, как будто вырезаны из одного куска ткани — или, скорее, из ее отсутствия. Рельефные кубики пресса, широкие плечи, острые челюсти. Кены, собранные на ближайшей фабрике и водруженные на сцену. Но Роуз с девочками, тем не менее, отрываются по полной. Они улюлюкают, визжат, швыряют купюры, словно конфетти. Их радость — единственная причина, по которой Шейн терпит этот спектакль, топя свои страдания в пиве, пока не закончится вечер. После выступления мужчины расходятся. Кто-то снова взбирается на пилоны, кто-то рыщет по залу в поисках клиентов, готовых заплатить за приватный танец. Роуз, как и обещала, не давит на Шейна. Вот только Шейн внезапно сам хочет приватный танец. Он понимает это в ту же секунду, когда видит его: медленно вращающегося вокруг пилона на маленькой центральной платформе прямо перед ним. Музыка сменяется на что-то сладострастное и развратное, будто специально предназначенное для этого танцора. Свет меркнет, превращаясь в теплое, дымчатое свечение, которое стелется по телу мужчины. На нем лишь тонкие черные стринги, скрывающие ровно столько, что не остается простора для воображения, длинный серый пиджак, ослепительно сверкающий при каждом развороте, и черные туфли на шпильках, острых настолько, что ими впору перерезать кому-нибудь горло. Взгляд Шейна предает его. Он больше не властен над ним. Он смотрит и не может оторваться, впитывая каждую деталь этого мужчины, прослеживая каждый изгиб его тела, совершенно завороженный тем, как тот двигается. У него светлые вьющиеся волосы, такие длинные, что касаются плеч. Одна непослушная прядь прилипает к его влажному лбу, а остальные ниспадают мягкими волнами или же заправлены за уши. Его кожа блестит золотым шиммером и потом, мерцая при каждом медленном, чувственном вращении вокруг пилона. Он не такой мускулистый, как остальные, но его бедра широкие и мощные. Из-под пиджака выглядывает его задница, округлая до невозможности, и Шейну инстинктивно хочется удостовериться в этом обеими руками. Он красив и в более утонченном смысле: четкие черты его лица смягчены впадинами щек и полным изгибом его сочных губ. Металлическое сияние кожи еще сильнее подчеркивают несколько аксессуаров: тугой ошейник, жадно впивающийся в шею, и золотой крестик, покачивающийся над его грудью. Шейн почти уверен, что у него проколоты соски; каждый раз, когда пиджак распахивается, он замечает дразнящий блеск, рубиново-красные вершинки так и просятся наружу. Если бы только Шейн мог рассмотреть их поближе… — Вот этот, — опрометчиво говорит Шейн Роуз, даже не дав себе времени передумать. Он кивает в сторону танцора как раз в тот момент, когда мужчина скользит вниз по пилону и приседает, широко разводя ноги и выставляя напоказ все свои формы. Шейн сглатывает; у него словно пересохло в горле. Он мог бы поклясться, что может разглядеть точную форму большого члена под неприлично натянутой тканью. Он так поглощен зрелищем, что даже не замечает, что Роуз ему не ответила. В нетерпении он поворачивается к ней — и натыкается на ее взгляд. Ее щеки раскраснелись от духоты и алкоголя, на губах играет довольная улыбка, прежде чем она разражается смехом. — Вон тот? — спрашивает она, небрежно махнув куда-то в сторону центральной сцены, звуча при этом угрожающе и насмешливо. Шейн стискивает зубы. Если она будет продолжать в том же духе, он либо передумает, либо уйдет. Возможно, она чувствует, что он на грани, потому что в конце концов смягчается и говорит ласковым, примирительным тоном: — Этот симпатичный. Она подзывает официанта, обслуживающего их VIP-столик, и шепчет ему на ухо указания. Все дальнейшие манипуляции — что бы там ни происходило между этим мгновением и той минутой, когда к нему подведут самого прекрасного мужчину, которого Шейн когда-либо видел, — проходят мимо его сознания. Его разум застилает туман, пронизанный энергией, в равной степени нервной и, как это ни странно, спокойной, словно яростное затишье перед тем, как он выходит на лед, сжимая клюшку так, будто собирается голыми руками сразиться с самой судьбой. К тому времени, когда танцор направляется к их столику, внимание Шейна снова моментально возвращается к нему, резко, словно луч прожектора, ударивший прямо в глаза. На лице мужчины по-прежнему играет непринужденно-скучающее выражение, что и на сцене, но ко взгляду с ленцой, которым он оценивает Шейна и попутно остальных за столом, примешивается еще что-то: легкий намек на озорство и потемнение в глазах, оттененных необычайно насыщенным янтарно-ореховым цветом, словно щедрая порция выдержанного виски. Его губы вблизи кажутся еще более чувственными, их цвет нежного розового оттенка влажным блеском отражает преломление радуги огней. Шейн наблюдает, как двигается этот соблазнительный рот, как с него срывается слово — приветствие, наверное, — но пульс у Шейна уже подскочил к горлу, превращая все вокруг в оглушающий гул в ушах. Взгляд мужчины продолжает томно изучать его, прежнее веселье усиливается, превращаясь в усмешку, искривляя уголки губ. Он стоит в непосредственной близости от Шейна, но не приближается. Лишь скрещивает руки на груди, будто ждет, что Шейн что-то скажет, начнет разговор, ответит на то, что он сказал, чего Шейн так и не расслышал. Шейн откашливается. — Привет. Мужчина разжимает руки, позволяя им опуститься вдоль тела. Ухмылка остается на его лице, но немного смягчается, когда он наклоняется и шепчет: — Здравствуй. Мы будем делать это здесь или там? Его взгляд многозначительно скользит в дальний конец зала, к кабинкам, находящимся на возвышении за перилами. С точки зрения приватности они далеко не надежные, но все же лучше там, чем заниматься этим у всех на виду. Роуз и ее подруги слишком пьяны, чтобы обращать внимание на то, что он делает, но Шейн все еще чувствует, как по коже пробегают мурашки от опасности, и лишь решимость, граничащая с опьянением, удерживает его. Он не дал себе времени мучиться размышлениями о масштабах того, на что идет, потому что, сделай он это, самообладание бы покинуло его окончательно. Голос мужчины звучит тихо до такой степени, что Шейну приходится напрячься, чтобы расслышать его, все еще не оправившись от шока, вызванного иностранным акцентом — грубоватым, скрежещущим, словно горячий песок, царапающий обожженную солнцем кожу. Явно восточноевропейский, думает Шейн. Это последнее, чего можно было ожидать, но так или иначе, этот акцент ему подходит. Конечно, подходит. Нет такой вселенной, в которой этот человек мог бы говорить по-другому. Мужчина фыркает — возможно, раздраженный молчанием Шейна, — поэтому Шейн берет себя в руки и отвечает решительно и уверенно: — Там, — он кивает в сторону отдельных кабинок. Мужчина кивает в ответ, быстро и дерзко подмигивая, чем снова лишает Шейна дара речи. Или способности сопротивляться, когда тот сгибает два пальца в приглашающем жесте и просто велит ему следовать. Он разворачивается и уходит, лавируя между танцорами, посетителями клуба и изогнутыми платформами на опасно острых шпильках с такой непринужденной грацией, что Шейну остается только восхищенно смотреть и покорно идти вслед за ним. Шейн опускается в кабинку, обтянутую красной кожей, прячась в тенях, которые она создает, позволяя им поглотить и скрыть себя. Над головой ускоряется ритм, басы гремят сильнее, но мужчину, стоящего перед ним, это, кажется, не трогает. Он лишь меняет позу, его бедра лениво подаются вперед под сверкающими складками пиджака, после чего пронзительным, испытующим взглядом он пригвождает Шейна к месту и закидывает одну ногу на сиденье, замыкая пространство вокруг него. Шейн едва успевает провести взглядом по плавной, мощной линии его бедра, когда мужчина наклоняется, позволяя Шейну рассмотреть его лицо в гипнотически опасной близости: золотистую гладь кожи, изгиб роскошных губ. — Никаких прикосновений, — напоминает он ему, кончиками пальцев перебирая в воздухе у самой челюсти Шейна, но так и не касаясь ее. Шейн хорошо осведомлен об этом правиле и не думает, что осмелился бы нарушить его, даже если бы захотел. Его руки тяжело лежат на разведенных бедрах, создавая пространство для представления, которое начинается с того, что мужчина раскручивается так стремительно, что у Шейна кренится мир, пол уходит из-под ног. Пиджак распахивается, открывая на мгновение идеальный, круглый изгиб ягодиц. Шейн втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Всю свою жизнь он провел в раздевалках среди голых мужчин. Но он никогда не разрешал себе смотреть. Не так. Не с тем неистовым голодом, который жил в нем с тех пор, как он себя помнит, как бы отчаянно он ни пытался его подавить. Не с этой беззастенчивой, непреодолимой потребностью, которую он не может заглушить — с потребностью насытиться до последней капли и каким-то образом все равно хотеть большего. Не с этим всплеском возбуждения, пронзающим его, превращающим его пульс во что-то дикое, раскаленное, звериное, бегущее по венам. Но сейчас он с благоговением и несдерживаемым желанием наблюдает, пока мужчина танцует так, словно движется под водой: плавно, невесомо. Он вращается, скручивается, выгибает спину, обнажает шею. Пиджак раскрывается и колышется вокруг него, будто соткан из ветра. И все это время он остается рядом. Невыносимо близко. Не касаясь Шейна ни разу. Нависает над его коленями, оказываясь настолько вплотную, что Шейн улавливает цитрусовый запах лака для волос на его кудрях, почти ощущает вкус соли на его коже, чувствует, как его жар касается лица, словно тлеющий уголек. Член Шейна тяжелеет в брюках, и ему даже не приходит в голову поправить его. Луч стробоскопа выхватывает пространство кабинки, предательски задерживаясь на явной выпуклости у Шейна между ног. Проницательный взгляд мужчины мгновенно устремляется туда, заставляя уголки его губ приподняться в понимающей улыбке, которая не должна быть такой знакомой и такой разрушительной, но которая легко и с ужасающей силой запечатлевается в памяти Шейна. Улыбка остается на его лице, согретая жаром ореховых глаз, когда он делает неторопливый шаг назад. Его плечи опускаются, подбородок склоняется ниже, пропитанные золотом локоны каскадом падают на глаза. «Подожди, пока я сделаю вот это», — как бы говорит его поза. Шейн не думает, что что-либо могло подготовить его к тому моменту, когда мужчина скидывает пиджак и небрежным движением запястья бросает его на пол. Взору открывается вид — роскошный, доводящий до безумия: изящный размах плеч, соблазнительный изгиб талии, редкие светлые волоски, рассыпанные по груди и обрамляющие ярко-розовые соски, сквозь которые продеты штанги, поблескивающие в беспокойном свете. И будто зная, на чем именно спотыкается взгляд Шейна — зная и сознательно этим пользуясь, — танцор медленно и явно наслаждаясь собой играет мышцами груди, ведет пальцами от горла к ключицам. Он останавливается, зажимая один сосок между указательным и большим пальцами. Торжествующая улыбка расцветает на его губах, когда он делает это снова, ясно замечая, какой эффект производит на Шейна. Господи. Шейн понимает: да, это его работа — выступать, и выступать хорошо. Но обязательно ли при этом выглядеть так, будто он получает удовольствие от того, что мучает Шейна? Шейн впивается пальцами в колени. Дышать становится трудно, словно грудь сжата железной клеткой; он боится, что может задохнуться от одного только напряжения. Он опускает взгляд в пол, пытаясь найти хоть какое-то убежище. — Смотри на меня. Иностранные слова тянут Шейна к себе, обвивают, словно руки, взявшие его лицо в ладони. — Что? — выдыхает Шейн, сопротивляясь их притяжению. — Смотри на меня, — повторяет мужчина по-английски, делая шаг вперед в слишком тесное, слишком опасное пространство между ног Шейна. Шейн подчиняется. Приказ задевает самую хрупкую часть его существа, ту необъяснимую сторону, жаждущую угодить и отдать все, что угодно, этому незнакомцу, который тут же снова играет с Шейном, выполняя один из своих головокружительных, фирменных пируэтов. Он позволяет Шейну полностью рассмотреть его спину, мышцы, перекатывающиеся в танце под раскрасневшейся, блестящей кожей. Капелька пота стекает вдоль позвоночника, словно горячий след от языка, и Шейну никогда еще так сильно не хотелось попробовать что-либо на вкус. Он дышит, несмотря на катастрофическую нехватку воздуха в легких, несмотря на то, что кровь покинула остальные части его тела и сосредоточилась в члене, и претерпевает следующий разрушительный поворот событий: мужчина наклоняется и тычет своим мускулистым задом в лицо Шейна, будто хочет задушить его. Стринги глубоко врезаются в складку, исчезая между его ног. У Шейна вырывается страдальческое, непроизвольное «блять». Похоже, мужчина это слышит. Он разворачивается на каблуках, снова оказываясь к Шейну лицом. Потом опять закидывает одну ногу на сиденье, словно запирая Шейна в ловушке, как будто не знает большего удовольствия, и одаривает его нахальным наклоном подбородка, в ореховых глазах мелькает огонь, когда он беглым взглядом смотрит на эрекцию Шейна. — Тебе это нравится, — шепчет он, склоняясь ниже, и его голос — шершавый бархат — касается самого края ушной раковины Шейна. Одного этого звука, настолько близкого, почти достаточно, чтобы Шейн слетел с катушек. Дрожь простреливает его позвоночник напрямую в изнывающий член, трение становится невыносимым, от чего еще одна капелька предсемени вырывается наружу. — Да, — удается произнести Шейну после передышки. Мужчина отступает на шаг, изучая его так, словно Шейн — это россыпь битого стекла, и он решает, собрать ли его воедино или вонзить в него зубы, а может, и то, и другое. — Скажи мне, — приказывает он. Его тон — чистейшее снисхождение, но эффект нивелируется тем, как кончиками пальцев он лениво блуждает по собственному телу. Он обхватывает грудь, скользит по соску, проводит по дорожке пота вдоль выпуклых мышц, прежде чем спуститься к линии светлых волос у пупка. Это самозабвенное удовлетворение, маскирующееся под поддразнивание, тщательно рассчитанное на уничтожение Шейна. Мука, наполненная слишком многими возможностями. — Мне нравится смотреть на тебя, — бормочет Шейн в порыве, который едва может проконтролировать. — Ты красивый и… Он задыхается. Остальное застревает у него в горле, когда мужчина поправляется; его член вырисовывается жесткой линией под тоненькими стрингами, кончик так высоко упирается в резинку, что кажется, вот-вот выскользнет наружу. — И? — подталкивает он, шепча слово прямо в губы Шейна. — Ты так меня заводишь, — признается Шейн, рукой проезжаясь по члену поверх одежды. От этого контакта из него вырывается стон, который ему приходится сдерживать, прикусив губу. Даже это мимолетное прикосновение кажется запретным — чем-то таким, чего он не должен делать в месте, где чужой смех вполне может долететь до его ушей. Но он опьянен возбуждением, в бреду от всего этого. Край пропасти манит. Головокружение сжимает горло. — Я это вижу. Мягкие губы танцора вновь изгибаются в самодовольной улыбке. Шейн, возможно, поверил бы в его высокомерие, если бы мужчина сам не был так же возбужден, явно переживая собственное мучение от этого непристойного представления. Им вообще разрешено так себя чувствовать? Получать от этого удовольствие? Тревога Шейна исчезает в тот момент, когда мужчина снова движется, направляя свой пах прямо к его лицу, и с развязным размахом вращает бедрами, очерчивая твердой линией в паре сантиметров от его рта. Инстинктивно Шейн откидывается назад, опираясь на руки, чтобы сохранить ту крохотную дистанцию, которую он боится пересечь. По ощущениям, это ничего не меняет. Расстояние между ними все равно остается незначительным, когда танцор снова начинает двигаться, мышцы его пресса перекатываются в непосредственной близости от лица Шейна, его выпуклость почти касается носа Шейна, когда он резко подается вверх. Шейн вдыхает, не успев опомниться, впитывая мускусный запах другого мужчины, жар твердого члена, зависшего в сантиметре от его рта. Слюна мгновенно скапливается под языком. Мужчина смотрит на него сверху вниз из-под полуопущенных век, его ресницы подрагивают, как медленное тиканье бомбы. Его взгляд пропитан дерзким намерением, наполнен чем-то, что Шейн может интерпретировать только как одобрение. Шейн так мучительно возбужден, что кажется, вот-вот взорвется изнутри. Трение становится невыносимым, когда Шейн двигается, его рука скользит по собственной промежности, и стон, который он издает, бесстыдно громкий, но это не имеет никакого значения. В любом случае, его может услышать только один человек. Ему так приятно, что он делает это снова. Он проводит ладонью по своей эрекции широким, отчаянным движением. Он близко. Ему просто нужно еще немного... — Ты собираешься кончить, милашка? Слова прорываются в сознание Шейна, хлещут по спине, выбивают почву из-под ног. Он содрогается, потирая свой член, пока все в нем не натягивается до предела — и он не кончает. Его член вздрагивает — пульсация за пульсацией от удовольствия и острой боли. Он спускает в штаны, влажно, с придушенным всхлипом, зажмурившись ровно в тот момент, когда выпуклость танцора нависает над его лицом. — Блять, пиздец, — с трудом выдыхает Шейн мгновение спустя, запрокидывая голову, воздух застревает у него в груди. Потом он теряет нить всего происходящего: что делает мужчина, что происходит вокруг. Он хочет, чтобы клуб погрузился в тьму, рухнул, сгорел, лишь бы только не переживать последствия того, что он сделал. Но когда он наконец открывает глаза, все остается по-прежнему: калейдоскоп слепящих огней, раздражающие басы, грохочущие вокруг него. Реальность обрушивается с рычанием. — Блять, — повторяет он, чувствуя, как чувство стыда захлестывает его с головы до ног. Танцор отступил, поставив оба каблука на пол. Но Шейн не может не заметить, что тот все еще возбужден. Его глаза по-прежнему похожи на два уголька, пылающих коварным наслаждением. До сих пор на его губах застыла ухмылка, как будто ему только что доверили самый громкий секрет в мире. Но теперь… теперь на его щеках появился румянец, которого раньше не было. — Что ж, — задумчиво произносит он, игриво теребя край своих стрингов, — я думаю, ты должен дать мне за это очень хорошие чаевые. Да? Не говоря ни слова, Шейн опустошает весь свой кошелек. Не в резинку трусов, а в ладонь танцора, которую тот демонстративно подставляет, чтобы избавиться от последнего унизительного ритуала. Шейн засовывает бумажник обратно в карман и обходит мужчину, отчаянно желая свалить, выбежать на улицу, найти обрыв, с которого можно было бы сброситься... И тогда чья-то рука мягко обхватывает его запястье — легкое, ненавязчивое ограничение, словно теплые наручники, надетые незаметно. — Илья, — произносит мужчина, его губы находятся в нескольких сантиметрах от уха Шейна. — Шейн, — выдавливает он из себя в ответ, голос дрожит от сбившегося дыхания. Затем мужчина — Илья, имя которого сладко и нежно звенит в голове Шейна, несмотря на режущую слух согласную, — быстро диктует цепочку цифр, которую затуманенный мозг Шейна едва способен запомнить. — Я не… — начинает Шейн, но сбивается. Он не уверен, что подразумевал сказать. — Ты всем даешь свой номер? — спрашивает он вместо этого. Тихий смешок скользит по его коже, теплый, как прикосновение губ. — Никому. Илья отпускает его запястье, и даже отсутствие этого короткого, небрежного касания оставляет Шейна с чувством растерянности и досады. — Может, дело в веснушках, — шепчет Илья, его взгляд останавливается на переносице Шейна, и он ласково проводит по ней костяшками пальцев.