Дом на Вейбл-стрит

С днем рождения, Мэтью

14-января 1962 года

       The Chordettes — «Mr. Sandman»              Мэтью Клементс выбежал из кинотеатра именно в тот час, когда Дерри начинал красть у дня последние яркие краски. Свет угасал, уступая место сумеркам, а вместе с ними приходило знакомое, горьковатое чувство. Город готовился к ночному одиночеству, и мальчик, уткнувшись носом в теплый шарф, решил составить ему компанию. Билет он не покупал. Не покупал никогда. И, кажется, именно сегодня этот маленький бунт против правил впервые отдался в душе не свободой, а холодком страха.       Он повернул на Вайвортер-Лейн. Фонари здесь горели через один, будто город экономил свет на таких, как он. Они отбрасывали на асфальт желтые, прерывистые островки, между которыми зияли пропасти лилового мрака. Мэтти шел от одного к другому. Снег под ногами хрустел одиноким звуком, будто мир был завернут в вату, заглушающую все, кроме этого хруста и тихого, навязчивого звона в ушах. Руки в карманах он сжимал не от холода, а от бессмысленной ярости, которая была ему страшнее отцовского ремня.       Ярость на собственное бессилие.       На то, что тело выдавливало боль вздрагиванием, прищуром. На то, что он научился вычислять безопасные маршруты не от маньяков, а от групп старшеклассников с вечно злыми лицами. Дерри был городом ловушек, некоторые из них носили человеческие лица и пахли табаком и пивом. Именно поэтому, когда за его спиной послышался скрип шин по снегу, он даже не обернулся. Инстинкт, выдрессированный годами шишек и синяков, диктовал одно: не показывай страха. Не давай повода. Мальчик сделал вид, что поправляет шарф, его пальцы наткнулись на знакомый желтый синяк от кулака — подросткового, тупого и жестокого.       Тогда он совершил глупость. Невероятную, наивную, детскую глупость. У него был день рождения. Не то чтобы его отмечали, но мать пообещала испечь вкусный пирог. У него были два приглашения. Бумажные, самодельные, с кривыми буквами: «Приходи, будет весело!» Он вручил их Тедди и Филу в школе. Тедди молча взял, кивнув, его большие глава на секунду вспыхнули чем-то похожим на интерес. Фил хмыкнул, сунул листок в карман и сказал:       — Мы подумаем …       Они не пришли. Мэтью прождал у окна до темноты, пока мамин пирог не заветрелся, а в пустых стаканах не осела пыль. От тоски мальчик вышел на улицу и нарвался на них — на скучающих хулиганов.       — Смотрите, кто здесь.       А потом последовал удар в живот, затем скользящий кулак в челюсть. Не жесткое избиение — просто констатация факта: ты никому не нужен. Твой день рождения — пустая трата времени. И сейчас, перед дверью старого Плимута, эта боль говорила громче страха. Холод улицы и тепло салона, одиночество и улыбка незнакомой пары с детьми — выбирал он не между безопасностью и опасностью. Он выбирал между одной болью и другой. И потянулся к той, что пахла знакомым пирогом. Мэтти медленно, преодолевая скованность в плечах, повернул голову.       — Заблудился, солнышко? — промолвила женщина с гладким, как фарфоровая кукла, лицом. Она улыбалась. Так нежно, что у мальчика по спине побежали не мурашки, а ледяные иглы. И ее голос был сладким, как прокисший сироп, липким и неестественно ласковым. Это был не грубый окрик, к которому он так привык. Это было хуже. — Холодно же, садись, подвезем.       — Вот именно, в такой темноте можно и потеряться, — будто с отцовской заботой сказал мужчина, сидевший за рулем. — Всем места хватит, садись.       Мэтью посмотрел на задние сиденья — двое детей, которые продолжали смотреть на него в ожидании. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Его учили не садиться в машины к незнакомцам. Но его также учили не спорить со взрослыми, не привлекать внимание, не создавать проблем. Проблемы вели к вопросам. Вопросы — к разговорам с матерью. А разговоры с матерью — к ее тихим слезам и к новым, «справедливым» напоминаниям отца о том, какой он говнюк. Кроме того, в машине было тепло. И там звучала тихая, убаюкивающая музыка — что-то старомодное и спокойное. Она напоминала мягкое одеяло, наброшенное на острые углы мира, и напряжение внутри мальчика начало таять. Усталость от холода, как внешнего, так и внутреннего, перевесила все. Мэтью сделал шаг. Дверь будто поглотила его движение, распахнувшись ровно настолько, чтобы втянуть его вовнутрь. Он плюхнулся на удобное сиденье. Щелчок замка прозвучал негромко, перерезая связь с той реальностью, что оставалась снаружи. Машина плавно тронулась.       — Куда тебе? — не оборачиваясь, спросила женщина.       — До…до ближайшей заправки, — выдавил Мэтью, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Той, что на выезде города. Можно?       В зеркале заднего вида он увидел, как уголки ее губ дрогнули, растягиваясь в еще более широкую, одобрительную улыбку. Будто он дал правильный ответ на незаданный вопрос.       — О, мы как раз мимо нее поедем, — пропела она, и в ее голосе зазвенела странная, почти восторженная нота.       И тут с заднего сиденья послышался тоненький, механический голосок. Маленький мальчик уставился на Мэтти пустыми глазами и начал повторять, разделяя слова на слоги, как робот:       — До…бли-жай-шей…за-прав-ки… — его губы двигались с неестественной точностью. — На…вы-ез-де…из го-рода…       — У Джорджи сейчас такой возраст, — как бы начала оправдываться женщина, смущенно прикрывая рот рукой. — Все за взрослыми повторяет, возраст такой, понимаешь? Все впитывает.       Мэтью непроизвольно кивнул.       — Да-да, — неуверенно пробормотал он. — Бывает…       — Б-ы-в-а-е-т.       И тогда старшая сестра, девочка с идеальной косой, на которой был бантик, взорвалась. Ее милое личико — маска невинности, натянутая на нечто нетерпеливое — исказилось внезапной, животной гримасой. Губы, недавно сложенные в сладкую улыбку, оттянулись, обнажив ряд слишком ровных, чуть заостренных зубов. Она не просто толкнула брата — она врезала ему локтем в ребро с такой силой, что раздался глухой, костный щелчок. Удар был таким отчетливым, что Мэтью вздрогнул всем телом. Мышцы живота напряглись до каменной твердости, а руки сами собой сжались в кулаки — не для атаки, а для защиты. Он даже задержал дыхание, ожидая развития — детского плача или ответной агрессии. Но ничего не последовало. Только пустой взгляд Джорджи, уставившийся в никуда. Это спокойствие после вспышки насилия было таким же ненормальным, как и сама вспышка, и от этого внутри все сжалось еще туже.       — Т-ы и-д-и-о-т! — прошипела девочка, и ее голос сорвался с привычной высокой ноты, став низким, хриплым, полным неподдельной, кипящей злобы. В нём слышалось не детское раздражение, а ярость взрослого, чей безупречный план даёт сбой из-за глупости подчинённого. — Заткнись уже!       — Анджела, хватит, — пролепетала женщина. — Не нужно пугать нашего гостя.       Мэтью лишь криво улыбнулся.       — Ты едешь к родственникам, дорогой? — как бы невзначай спросила та.       — Можно и так сказать.       — Но ведь Дерри такой прекрасный город, с хорошей экологией, разве нет?       Мэтти вновь натянул улыбку и одобрительно хмыкнул.       Девочка, успокоившись, достала из-под сиденья жестяную коробочку для ланча, украшенную веселыми цветочками. Она щелкнула застежками. Но внутри не было привычного сэндвича или фруктов. Там колыхалось что-то алое, густое, как сироп или желе. От нее пахло медью и чем-то приторным, от чего у Мэтью засосало под ложечкой. Сначала он просто не понял. Может варенье? Да-да, то самое, клубничное, которое когда-то мама приносила с фабрики. Но цвет был слишком насыщенным в полумраке салона. Анджела окунула в жидкость два пальца — указательный и средний — и тут же вынула. Поднесла к своему носу, глубоко вздохнула, и ее глаза на миг закатились от наслаждения. Потом ее взгляд встретился со взглядом Мэттью. Застывшим, полным нарастающего ужаса и непонимания. Она замерла. Потом медленно, очень медленно, повернула к нему ладонь. Алые пальцы протянулись в его сторону. Не чтобы ударить. Чтобы помазать. поделиться этим деликатесом. Уголки ее губ дрогнули в намеке на улыбку.       — Анджела, хватит, — раздался плоский, не терпящий возражений голос мужчины за рулем. — Линда, переключи радио. Надоело.       Девочка мгновенно отдернула руку, будто ее ударило током.       Из динамиков полилась знакомая, но нарочито веселая и ускоренная мелодия детской считалки в исполнении детского хора. Но слова были не те.       Мэтью рефлекторно посмотрел в окно. Машина продолжала ехать, но пейзаж за грязным стеклом не менялся. Тот же ряд темных складов, тот же пустырь с ржавым скелетом какой-то машины. Они проезжали мимо одной и той же сломанной вывески «Ковбойское Кафе» уже второй раз.       — Вы…вы проехали поворот, — тихо сказал Мэтью. Его рот стал сухим.       Pop! Goes The Weasel — Kandid Kids       И тут они начали петь. Все. Тонкий голосок Джорджи слился с высоким мелодичным голосом сестры и бархатным, утробным гулом отца с водительского сиденья. Мать дирижировала этой жуткой какофонией, покачивая головой в такт, ее губы растягивались в беззвучном, блаженном напеве. Они пели хором, слаженно и четко, будто репетировали это годами:

Вот и мышка в норке, вот и котик в норке,

Вот и мальчик в норке, где темно и горько…

Хлоп! Идет сюрпризик! И нет больше мальчика!

             — Я хочу в туалет, — он рефлекторно потянул на себя ручку двери, но она не поддавалась. — откройте дверь.       Звук был физически осязаем. Давил на барабанные перепонки. Мелодия пробивалась сквозь кости, резонировала в собственном черепе Мэтью, будто пели не они, а что-то внутри него самого.

Красная конфетка тает на полу,

Кишки, как ленточки, танцуют на ветру…

Поп! Смотри, что внутри! Так смешно, так красиво!

      — Я боюсь обмочиться, откройте дверь, — его голос сорвался на визгливую, детскую мольбу, которую он ненавидел. В ответ только дружный, звенящий смех, вплетенный в куплет.

А косточки-бусины, белые, чистые,

Мы свяжем из них нам браслетики быстрые.

Щелк! Замок застегнут. Играем в сестрички.

      — Откройте дверь! — закричал Мэтью, отчаянно колотя кулаками по стеклу, но оно даже не дрогнуло. — Откройте!

Пальчики-спагетти, глазик как маринованный,

В супчик из темноты он так сладко опущенный.

Хлюп! Ужин готовится. Мальчик не просится.

      Резко зажмурившись, Мэтью вжал ладони в уши. В висках застучала собственная кровь, пытаясь заглушить эти голоса, эту мелодию, этот мерзкий запах, плывущий по всему салону. Внутри черепа зазвучал его собственный голос, кричащий поверх всего, выученный когда-то мамой для борьбы с ночными кошмарами:       — Раз, два, три. Это сон. Просто страшный сон. Мне кажется. Этого нету. Нету…       Но когда он открыл глаза, все было на месте. Только теперь в машине стало тихо. Песня смолкла. Дети молча смотрели на него. Женщина обернулась, и ее улыбка наконец упала с лица, как маска. Под ней не было ничего — ни злобы, ни радости. Пустота, холодная и внимательная, как взгляд хищной рыбы из глубокой ямы.       «Я хочу домой, — выдавил Мэтью, но звука не последовало. Голос остался у него внутри, запертым вместе с последними крупицами надежды.       Женщина — Линда — медленно покачала головой. Ее движение было с легким скрипом, напоминающим шестеренки в кукольном заводном механизме.       — Но мы же только начали нашу поездку, сынок.       И тогда машина начала меняться. Потолок над ним задышал, потек вниз, как растаявший воск, сужая пространство. Теперь салон пах подвалом в его доме — сырой землей, плесенью, ржавчиной. Из динамиков, вместо музыки, послышалось тяжелое, влажное дыхание и тихий, настойчивый смешок — тот самый, что он иногда слышал в ванне, но всегда списывал на воображение.       — Не пугайся, — сказал голос мужчины, но он шел уже не с водительского сиденья, а отовсюду сразу — из складок кожи салона, из щелей в полу. — Пора становиться частью семьи!       Мэтью попытался закричать, но липкая, теплая пленка выползла из-под сиденья и обволокла рот, нос, вползла в горло, не давая дышать. Он забился, но руки и ноги уже увязли в мягкой, живой обвивке, которая обхватила его, словно объятия. В последнем судорожном движении он рванул рукой, пытаясь достать из кармана хоть что-то, похожее на спасение. Ему удалось выдернуть последнее приглашение. Тот самый клочок бумаги, который он приготовил для человека, получившего его жестяную черепаху — первую и последнюю смелость в его жизни. И тогда его охватила боль, пришедшая изнутри. Острая, разрывающая, будто в нем что-то распускалось — как уродливый, чудовищный цветок. Он почувствовал, как его кости стали гибкими, как хрящи, как будто его тело растворялось, чтобы стать частью салона, частью этой машины, частью них. Его последней мыслью было то, что мама так и осталась сидеть около приготовленного пирога, а отец, наверное, даже не заметил отсутствие собственного сына. И от этого было больнее, чем от костей, таявших в теплой пасти этого существа. Сегодня в Дерри стало на одного «сироту» меньше, а на одну городскую легенду — больше.       — С днем рожденья, Мэтью, — последнее, что услышал мальчик.       Больше ничего. Никогда.