Запах корицы в сосновой норе.

***

Маленький хорёк-омега по имени Чонгук уже который день в тревоге и надежде. Его время приближается — скоро течка. Он ищет своего альфу, сильного и надёжного, кто смог бы стать его парой. И он нашел дом, который пахнет силой, стабильностью и сосной. Это нора ловкого альфы Чимина. Взяв в зубы скромный подарок — красивый камушек, — Чонгук робко подбежал к крыльцу и, оставив его там, стремглав умчался прочь. Так повторялось несколько раз: то сушёная ягода, то блестящая пуговица. Чонгук тщательно скрывал свой запах, замирая от страха и предвкушения. Чимин, альфа, начал замечать эти странные дары на своём пороге. Кто-то явно проявлял к нему интерес, но следов или, что важнее, запаха незваный гость не оставлял. Это интриговало и будоражило инстинкты. А однажды морозным утром среди инея на крыльце красовалась пара тёплых вязаных варежек. И от них, наконец, впервые потянулся тонкий, но ясный запах — сладковатый, пряный, волнующий аромат корицы. Запах течного омеги. Сердце Чимина учащенно забилось. Он забрал варежки в дом, его сущность ликовала. В уюте своей добротной, украшенной к Новому году хвоей и игрушками норы, пахнущей смолой и его собственным, уверенным запахом, он неосознанно перевоплотился в хорька. Весь извиваясь, он катался на подарке, стараясь пометить его своим ароматом, и с лёгким удивлением заметил, как от возбуждения напрягся его маленький член. Теперь он знал. Он знал запах своего омеги. И он был не против — более того, он жаждал создать пару. Его дом, уютный и тёплый был готов принять его вторую половину. Пора было его заполучить. Сбросив человеческий облик, хорёк-альфа Чимин выбежал на улицу. Кругом лежал пушистый снег, искрящийся под редким зимним солнцем, а воздух был звонким и морозным. Поведение Чимина изменилось: он стал сосредоточенным охотником. Его чёрный, как смоль, мех шелковисто лоснился, мускулы играли под кожей при каждом движении. Он нервно обнюхивал снег у крыльца, поймав тот самый сладкий шлейф корицы, и помчался по нему, низко прижимаясь к земле, пропуская через ноздри каждый глоток воздуха. Омегу он нашёл быстро — на общей поляне, где хорьки обычно играли. Увидев мощного чёрного альфу, несущегося на него, маленький хорёк-омега Чонгук в ужасе замер, а затем тоже перевоплотился в свою звериную форму. Он был очарователен: шёрстка цвета тёплого мёда с кремовым брюшком, огромные тёмные глаза-бусины, полные страха и надежды. От него так и веяло тем самым пряным запахом корицы. Испугавшись стремительности альфы, Чонгук попытался сбежать, перебирая лапками по снегу, но его попытка была обречена. Чимин нагнал его в два прыжка, уверенно схватил за холку мощными зубами и, не причиняя боли, но и не позволяя вырваться, потащил прочь — к своей норе, к своему дому. Вернувшись в человеческий облик около своей норы, Чимин, теперь сильный мужчина с волевым взглядом, не отпускал хорька. Он крепко держал омегу, который снова стал человеком — хрупким, дрожащим юношей с карими глазами. Активный самец пронёс его через порог прямо вглубь жилища, где пахло хвоей и теплом. Чонгук слабо верещал, пытаясь вырваться, но когда Чимин прижал его к мягкому ковру, навис над ним и глухо, властно произнёс: «Теперь ты мой», — сопротивление испарилось. Чонгук притих, лишь часто-часто дышал, глядя в глаза альфе, и, покраснев, сдавленно выдохнул: «Твой…». То, что последовало, было бурей. Чимин набросился на губы Чонгука с жадным поцелуем, покусывая их, вылизывая его рот длинным языком. Руки омеги бессильно уцепились за плечи альфы. Инстинктивно Чонгук развёл ноги, прижимаясь пахом к бедру Чимина, тёрся, поскуливая, моля о большем… Прозрачная смазка обильно сочилась из него, пропитывая ткань и смешиваясь с доминирующим запахом самца. Чимин не выдержал. Он оторвался от сладких губ и резко развернул омегу. Разорвав тонкие брюки на его попе, он сразу проник в его податливую дырочку двумя смазанными выделяющейся смазкой омеги пальцами. Чонгук взвыл, но не от боли, а от нахлынувшего жара и возбуждающего чувства, подмахивая бёдрами и плотнее притираясь своим маленьким членом. Чимин другой рукой уже расстегнул свои джинсы и высвободил свой орган — толстый, перевозбуждённый, горячий и пульсирующий, с блестящей каплей преэякулята на головке. Он вынул пальцы из омеги, смазал ими свой ствол, раздвинул ладонями упругие ягодицы Чонгука и одним резким движением вонзился в него до глубины. Чонгук вскрикнул, но крик тут же перешёл в хриплый стон. Тело, опережая разум, само начало двигаться навстречу, плотнее насаживаясь на растягивающий член. «Да, альфа… возьми меня, — зашептал он, потерянно. — Я хочу от тебя малышей… Дай мне… дай мне твой узел…» Чимин звонко шлёпнул его по влажной от смазки попе, наклонился, плотно прильнув грудью к его горячей спине, и прошептал прямо в ухо: «Детка, узел надо заслужить. Стони лучше». И Чонгук стонал, нараспев выкрикивая имя Чимина с каждым мощным толчком, получая разряд за разрядом от сильной стимуляции простаты. Чимин входил глубоко и наконец, с низким рыком, извергся в него, заполняя его своим горячим семенем. Узел у основания члена альфы набух, намертво сцепляя их. От этого чувства невероятной полноты и принадлежности Чонгук кончил себе в не до конца снятые штаны, содрогаясь в немом оргазме и чувствуя, как ещё одна порция спермы наполняет его, и живот начинает ощутимо округляться. Альфа, тяжело дыша, осторожно переложил омегу на бок, не разъединяясь, удерживая его на своём члене. Чонгук покорно прижался к нему, шепча бессвязные слова о счастье. Чимин обнял его и стал гладить ладонью по слегка раздувшемуся, тёплому животу. «Ты будешь самым прекрасным папой для наших хорьков», — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала нежность. Когда узел сдулся и они наконец разъединились, Чимин притянул к себе расслабленного, довольного Чонгука. Он наклонился к его шее, к месту, где бился пульс, и, чувствуя, как омега замирает в ожидании, провёл языком по коже, а затем аккуратно вонзил клыки, оставляя на ней свою метку — знак принадлежности и защиты. Боль была мгновенной и острой, но тут же сменилась волной тепла и абсолютного спокойствия. Чонгук вздохнул, и в этом вздохе растворилось всё прежнее одиночество и тревога. Он уткнулся носом в шею своего альфы, в его родной запах снега, сосны и силы. Он был помечен. Он был любим. Он был дома. «Счастлив», — подумал Чонгук, и это было единственное слово, способное вместить в себя весь этот новый, огромный мир в тёплой норе, украшенной к Новому году, где теперь пахло корицей и хвоей, где будут бегать их общие малыши, и где его альфа крепко держал его в объятиях, гладя по животу, который скоро станет круглым от их любви.