НЕ ВСЕХ ДЕТЕЙ ЗАВОДЯТ С ЛЮБОВЬЮ

В детстве, когда приходилось заболеть, случалось провести ночь без сна. Или это было мучительство из-за невозможности освободиться от самосвидетельства, что даёт сон? Оно оставляло чувство, словно приходилось стоять в темноте на берегу черноводной реки, и мысли в ней текли мимо, а лежащее тело в кровати наполнялось неудобством. Только по странным потерям времени можно было бы догадаться, что это всё же не бодрствование, но никак не получалось дождаться счастливого момента, когда ускользнёт верёвочкой из рук сознание и наступит приятное обеспамятье. Чувствовалось с проскальзывающими перерывами раздражительное сейчас одеяло, и темнота в комнате оказывалась такой же неуместной, каким делалось тело. Так было и на этот раз. Наверное, по ту сторону оконного стекла оставался город с его чёрными картинами ночи: улицы, пустые и протянувшиеся, в парках безлюдные аллеи, в углах между домов, кажется, от земли поднимается темнота и топит уже выше коленей. Аня закрыла глаза и лежала, повернувшись к стенке. Ничего не осталось, кроме прикосновения одеяла, проникавшего в сознание урывками, и темноты за спиной, которая чувствовалась целлофаново-скомканной, заполнившей всю комнату. Мурашки пробежали по спине — Аня опять вспомнила, что случилось вечером. Зима крадёт день. Три часа пополудни и после неопределённо-серого дня наступает ночь. После работы она поехала к родителям. Трамвай почти не трясло. За окном в чёрноте проплывали мазки импрессиониста: красные стоп-сигналы, белые витрины, и ещё огни, и ещё блики по стеклу, и смазывались без впечатления — Аня не хотела смотреть. Аня не сразу разобрала, что за резкий звук в салоне, даже когда отвернулась к свету. Среди покачивающихся людей стояла высокая женщина в ношенном бежевом пальто, подпоясанная багровой шалью. Голос у неё был громкий и ровный, как будто заговорил мёртвый металлический истуканчик: — Я упала на участкового и сломала ему руку. Его выносили на досках с третьего этажа. Потом выносили на досках меня. Аня, ещё недогадываясь, смотрела на лицо женщины, обездвиженное как маска из древнегреческого театра. Кажется, белизна выступила изнутри и делала его белым, а не пудра, которую странная женщина уложила на лицо слоями. — Хахаха! — засмеялась женщина, и вышло это без смены и громкости, и скорости. И продолжила: — Я всегда падаю на мужчин — смех и слова у неё выходили так, словно она ими по ровному железному листу стелила, не отличаясь друг от друга. Она нависала и кренилась башней над сидящим пожилым мужчиной. Почему-то он, а не она, выглядел сумасшедшим: его старая и бомжеватая кожаная куртка была ещё больше растрёпана, чем беспорядочно седеющие сизые волосы. Голова его была непокрыта. Аня вспомнила, что она видела ролики в интернете с башнеподобной женщиной. На последнем она в трамвае подступала к девушке с желанием бить её. Аня прошла между людей в салоне к выходу и вышла на первой остановке. Зима только наступила, и не было ни морозов, ни снега. Улица безлюдная. Газоны чернели. Заморосил дождик. Аня встала под крышу остановки. Шло время и она ещё больше замёрзла. Прошёл подросток, встал в круге фонарного света возле и опустился на колено. Положил на мокрый тротуар шахматную доску и ключи на неё. Завязал шнурки, взял в руки своё и ушёл. После, кажется, прошёл мужчина. Аня то-ли ничего не замечала, то-ли её ничего не могло коснуться. Улица осталась пустой. Кажется, внутри она была подобна поплавку на воде, который не тонет, — внимание её не влеклось ничем. Хотя ей было только 24 года, она уже давно снимала квартиру. Родители ей не звонили, она всегда звонила им сама. Потом перестала звонить и она. Сегодня она взяла трубку мобильного, а мама сказала ей приехать. Подошёл трамвай, открыл двери и Аня зашла в него. Она лежала в кровати и мысли и картины проникали в неё толчками и уносились рывками. Она вся видела в цветах. Вот она подходит к родительскому дому, он краснеет кирпичом в темноте. У них на окраине города большой, трёхэтажный, 8 спален, 3 ванных. Вот она заходит на кухню. Мама, увидев её, мечет чашку в раковину и выходит. Странно, что чашка не разбилась. Следующая картина длинная как тире. Отец наливает ей чай в чашку, а она сидит за столом и ждёт. Заходит сестра, она старше на 14 лет и осталась жить с родителями в доме. У сестры уже трое детей. Аня вспоминает, как сестра всегда насмехалась над её картинами, пока она была ребёнком. Аня любила рисовать, даже после того, как её забрали из художественной школы. Потом бросила. Отец говорит и со стороны кажется, что он очень разумен и обходителен: — Подпиши и выпишись из дома, а то мы подадим в суд. Ты проиграешь, тебе надо будет платить госпошлину. Надо тебе это? — он как будто играет в заботу. Сестра кладёт на стол перед Аней листки с печатным текстом. Это соглашение: Аня обязывается выписаться из дома, или заплатит штраф. Аня подписывает. Чай она не пьёт, ей кажется, что от гордости у неё сперло в горле и распрямилась спина. — Господи! — стонет Аня в темноте — неужели я не усну до утра! Мне завтра на работу! — но завтра уже наступило. @helloyauthor