Мягкие осколки прошлого.

Даже невыносимая пустота тишины была лучше, чем этот сладостно-противный голос, в который будто бы ещё и бахнули с достоинством сиропа, с которым этот сладостный голос раньше готовил наиаппетитнейшие блины. Даже погибать одному в этой чёртовой комнате просто от чувства собственной безысходности было прекраснее. Нет, это был настоящий рай для Максима, а особенно чудесно было ощущение самобичевания и сравнения с такими близкими чужими городами, одним из которых являлся он. — Максим, пожалуйста, посмотри мне в глаза, — холодный металл рук коснулся щёк Омска, отчего кудряш дёрнулся и скривился. Его собеседнику, кажется, такая выходка не понравилась, отчего Омск с буквой «Т» нахмурился, убрав свою ладонь на голову парня, начиная её мягко поглаживать. Эти прикосновения до странного напрягали, будто ещё секундочка, ещё одна мыслишка проскользнёт в голове этого сумасшедшего, и он возьмёт своего соседа за волосы и всеми своими 166 сантиметрами поднимет шпалу под 180 и вырвет каждую волосинку, которые и так держались будто на скотче... Иртышский, будто бы не слыша, продолжает глядеть на свои заляпанные штаны, на пыльный ковёр, покрытый витиеватыми русыми волосами, да на всё самое уродское, лишь бы не в глаза Томску. Лишь бы не в его огромные, цвета грецкого ореха глазёнки, с таким интересом мигающие в такт быстрого биения и пульсации сердца Макса. Не сказать, чтобы Матвей был страшнее всего, что сейчас находилось в обители Омска, наоборот, он был красивее всего, что окружало Максима. Он был важнее каждого сокровенного, что сберегал Иртышский. Важнее него самого. Вместе со странной тревогой и предвосхищением он испытывал нарастающее чувство обиды, несправедливости, жуткого раздражения и гнева, пока ощущал на себе эти поглаживания, словно Тумов утешает маленького строптивого ребёнка, который только и умеет, что ныть. Ладно, хорошо, примерно так и было, но чувствовать это от того, кто шёл с ним по жизненному пути и при всём при этом считал себя при выше всех остальных — было неслыханным нахальством. От такого самодовольства самооценка Омска опускалась ниже плинтуса, не позволяя не то что противиться поведению Томска, а просто коснуться его кожи без мыслей о том, что он будет противен. Он был котлом из противоречивых эмоций, который набирал нужную температуру для полного кипения, когда вода начнёт выливаться, брызжать во все стороны, а когда выкипит полностью, то он, как и всегда, останется ни с чем. Его вновь поглотит безысходность, особенно когда он поймёт, что во взгляде шоколада присутствует вкус нетерпимости и неприязни, когда он почувствует, что стал невыносим даже для Томска, для того, кто так или иначе был рядом с ним всегда... — Максим, — раздаётся уже над ухом Иртышского, манипулируя не только его мыслями, но и собственным телом, содрогаясь и покрываясь мурашками вне собственной воли. — Я сказал поглядеть в мои глаза. Есть ли в этом простом предложении то, чего ты не понимаешь? Если да, то скажи, я попытаюсь сделать так, чтобы моему милому сразу всё стало ясно и понятно, — после чего длинный и элегантный указательный палец указал подбородку направление вверх, управляя теперь ещё и взором. — Видишь, всё не так уж и сложно, или, как говорится, «а ларчик просто открывался», — он настолько высок и открыт для искусства, он ценитель, потягивающий аромат одеколона и комментирующий каждую нотку, он вокалист, не умеющий петь, но знающий толк в музыке, он не умеет ни ши-ша, но при этом остаётся звездой, для чего-то опускающейся по грязную и измотанную тушку Иртышского, вороша её ещё сильнее. И Максим глядит, пока Томск, будто бы растягивая своё садистское удовольствие, начинает очередную свою песнь: — Дорогой, как ты поживаешь? Лично мне кажется, что ты сильно погряз в своём одиночестве, почему бы тебе на время не перебраться ко мне? Я обеспокоен твоим состоянием. — Ха, ты обеспокоен? Моим состоянием?! — до ужаса резко вырывается из безвольных уст Омска, который, тряхнув головой, обретает силы и теперь сам поднимает голову без помощи рук Томска, так яро рвущегося «на помощь». — А как иначе. Я беспокоюсь за каждого своего отпрыска Сибири, от тебя и Коли до Иркутска и Руслана. Для меня каждый из вас любим и ценен, в каком бы состоянии ни был. Я готов поддержать и принять вас, когда угодно, этому не должно быть причины. Томск прерывается оттого, что слышит со стороны Омска странный и противный смех. Он корчит странную рожицу, будто вытирает глаза от слёз, выступивших от ужасно интересной штуки. Он замолкает, а потом открывает рот уже для того, чтобы высказать одну горькую для Матвея правду: — Каждый? Норильск до сих пор в депрессии, Кызыл погряз в своей алкогольной зависимости, Абакан не справляется с Саяногорском. — С кем? — на секундочку изумился Матвей, представляя, как мог бы выглядеть незнакомый ранее город. — Отпрыск Абакана, явившийся на свет при строительстве самой огромной гидроэлектростанции в России. Ты даже не знаешь, кто это. А этот кто-то умирает с голоду, ежедневно мечтая найти на дороге драгоценные десять рублей, трудясь на заводе и боясь очередной катастрофы. Каждый ценен? Уверен ли ты, что готов помочь, в каком бы мы ни были состоянии? А может, дорогой мой, ты просто ищешь для себя выгоду? Ненаглядный Коленька — столица Сибири, драгоценный Русланчик — центр огромного хера под названием Красноярский край, ах, а Дугарчик у нас программист, со всем поможет, когда необходимо. Только, дорогуша, у меня всего один вопрос, с чего ради ты таскаешься со мной? С проблемным городом, который своим жителям-то не особо нужен? С тем, кто погряз не только в своём, но и в чужом дерьме, с тем, кто не принесёт никаких выгод, а только утопит, а? Ты же у нас не любишь пустых действий, всегда вклад в собственное будущее и будущее Сибири! — на этом моменте Омск встал и стал размахивать руками, пародируя намертво замершего Томска, наблюдающего за такой переменой в младшем. — Что, нечего сказать? Задумался? Да проваливай, проваливай в своё светлое будущее и забудь нахер обо мне. Я уже давно не город-сад и не город молодёжи, я обляпанный спереди и сзади урод, который не знает ни слова счастья, ни... На этот раз очередь перебивать пришла к Томску, который обхватил торс Максима обеими руками и прижал того к себе. Омск же не унимался, разгорячившись, он был готов не только гореть сам, но и сжигать всё на своём пути. — Не хочешь продолжать диалог? Думаешь, что я просто так заткнусь оттого, что ты меня обнял? О да, точно, дружба — это чудо. Ещё бы поцелуем меня обдал, нахал. И знаешь, если ты у нас такой благородный, то знаешь, чего бы я хотел на самом деле? Чтобы ты перестал строить из себя не пойми кого. Чтобы перестал подстраиваться. Хотя бы под меня. Чтобы обнимал не потому, что мне худо-бедно, а потому что ты хочешь меня обнять. Чтобы у тебя было собственное мнение! — в порыве чувств Максим схватил голову Тумова и заставил смотреть только на себя. — Матвей, я хочу, чтобы ты кричал, если хочется, чтобы ты плакал. Ты не лидер, который должен вести себя за собой, я — больше не столица Российского государства, больше нет губерний, наше мнение уже не авторитетно абсолютно ни для кого. Ты не обязан вечно «заботиться» и что-то замышлять во благо некоего будущего. Прошу тебя, остановись. Посмотри на меня. Пожалуйста. Кто я для тебя? Для чего тебе тот, кого нельзя даже использовать достойно? Матвей? Тумов молчал, этот вечно строящий слово за словом, здание за зданием город молчал. Пока Омск со вздохом наконец не отпустил его лицо, поняв, что, кажется, Томск и сам не знает ответа на такой странный вопрос. Раньше, если бы он спросил, нужен ли он Матвею, то второй мог бы отделаться фразой: «Конечно, вы все мне нужны», но, кажется, сейчас это не работало. — Потому что, — кладя руку Максима на свою щёку, попытался нежно промурлыкать Томск, но закусил губу и вновь потерялся. Эти странно бегающие глаза умиляли, и Омск даже про себя тихонько засмеялся. Он не мог бояться такого Матвея, он мог его только очень сильно любить. Как и любил его всегда. — Потому что я не могу без тебя, — выдавил Тумов, будто бы его пытали, говоря с запинками и паузами, но Максим видел в этом какое-то очарование. Какую-то нежность к этой сбитой пташке, которую он сейчас держал рядом с собой. — Продолжай, — мягко попросил Иртышский и погладил отчего-то вечно выпрямляемые Матвеем волосы. — Ты мне нужен, Максим, нужен. Ты единственное, что осталось у меня со всей моей жизни, ты осколки моего прошлого, на которое мне больно наступать, но ты то, в чем я вижу настоящее, казалось бы, давно потерянное счастье... — глаза Тумова блеснули, а он от нервов стал ещё сильнее закусывать губу. Он больше не был утешителем, его карие просили так искренне того, чтобы утешили уже его. «Пожалуйста, помоги мне. Давай построим эту дорогу в счастливое будущее на сей раз вдвоём. Прошу, не оставляй меня. Мне тяжело. Побудь со мной. Я не хочу быть одиноким», — не было озвучено в тот вечер, но Максим почему-то услышал это и совершенно тихо и спокойно ответил: — Я помогу, я правда останусь, я не брошу, — кое-как сам вытряхивая из себя забытую нежность слов. Отчего Матвей блеснул еле заметными слезами, сделав на этот раз по-настоящему хорошо не только самому любимому городу в России, но и самому себе.