Реквием по эспрессо

      Туман над кипарисовым болотом к востоку от города был грязно-серым, словно пепел, поднятый с гнилого дна мира. Он стелился между чёрными, корявыми стволами, обволакивал свисающий испанский мох, превращая предрассветные часы в бесплотное, влажное марево, где звуки глотались, а формы теряли границы. Это место знало многие секреты, принимало в свою кислую, тёплую утробу немало безымянных даров. Сегодня оно должно было принять ещё один — последний аккорд вчерашней работы.       Аластор Магни двигался по едва заметной, звериной тропе с беззвучной, но неспешной грацией человека, знающего дорогу. На нём была не алая театральность, а грубая одежда траппера: поношенный плащ цвета грязи, высокие сапоги, шляпа с полями. За спиной — старое, но исправное ружьё «Винчестер». Он не был здесь охотником на живую дичь. Он был могильщиком, санитаром, завершающим процедуру. Через плечо был перекинут тяжёлый, промасленный брезентовый тюк, плотно упакованный и перетянутый верёвками. Содержимое уже перестало быть человеком; теперь это была лишь проблема утилизации, и болотная жижа, где кислая вода и вечная тень делали своё дело быстрее любой печи, служила идеальным решением.       Его путь был рассчитан до минуты, маршрут — проверен ранее. Но болото, как и город, было живым организмом со своими капризами. Накануне прошли ливни, размывшие привычные тропы. Там, где должен был быть твёрдый кочкарик, теперь зияла чёрная, пузырящаяся лужа. Делая осторожный шаг в сторону, тёмный силуэт мужчины на мгновение потерял равновесие. Тюк на плече оттянул его, заставив сделать неловкое, шумное движение, нарушившее ритм беззвучного шествия. В это же мгновение из гущи тростника, в тридцати ярдах, взметнулась испуганная цапля с громким, скрипучим криком.       Этого было достаточно.       В сорока ярдах вперёд и чуть левее, в засаде у старой высохшей протоки, уже три часа сидел Элджей Гросс. Его сознание, размытое самогоном и усталостью, было настроено на один примитивный канал: движение-звук-выстрел. Винтовка «Спрингфилд» в его дрожащих руках была не орудием охоты, а костылём для самоуважения. Он ждал оленя. В серой пелене тумана силуэт, мелькнувший после крика птицы, был лишь смутным, колеблющимся пятном. Но его мозг, жаждавший добычи, сложил разрозненные признаки: движение, рост, силуэт с длинным предметом за спиной (ружьё? рога?). Адреналин, смешавшись с алкоголем, выдал роковое уравнение. Палец на спусковом крючке сжался раньше, чем хоть какая-то мысль успела оформиться.       Выстрел был хлёстким, одиноким, мгновенно вобранным сырой плотью болота и туманом. Пуля вошла чуть ниже затылка, пробив основание черепа с чудовищной, тупой силой.       Аластор не услышал звука. Он почувствовал лишь внезапное, абсолютное прерывание — как будто дирижёрский пульт в его сознании разом отключили от всего оркестра. Не было боли, лишь стремительное, неостановимое падение в тишину, лишённую даже отзвуков. Его тело, лишённое воли, качнулось вперёд. Тяжёлый тюк с последним доказательством их с Марой искусства соскользнул с плеча и с глухим всплеском исчез в чёрной жиже, выполнив свою миссию без своего проводника. Сам хозяин особняка на Сент-Чарльз рухнул рядом, лицом в холодную, пахнущую гнилью воду.       Последняя вспышка сознания, угасая, не принесла образов радиостанции или дома. Она принесла лишь чистое, леденящее понимание абсурда. Не элегантный финал, не героическая гибель в схватке, не поэтическое самоубийство. Глупая, случайная ошибка пьяного человека в грязном тумане. Какая пошлая, невыразимо буквальная метафора. И — её лицо. Холодные, зелёные глаза, наблюдавшие за ним из тени. Теперь тень поглощала его. Он оставлял симфонию…       Туман над телом колыхался, равнодушный и вечный. Утро. Особняк Аластора. Новый Орлеан.       Утро в особняке на Сент-Чарльз-авеню начиналось с ритма, заданного не людьми, а городом. Первой просыпалась Кора, старшая из служанок. Её тяжёлые, специально бесшумные шаги скользили по нижнему этажу, готовя кофе на чугунной плите. Воздух ещё хранил ночную прохладу, смешанную с запахом воска и старого дерева. Сегодня утро было особенным — хозяин не вернулся. Это случалось и раньше, но Кора, чья жизнь прошла в услужении белым господам, научилась читать тишину. Тишина сегодня была иной — не напряжённой, а пустой, звенящей. Она переглянулась с Бесси, моющей ступеньки крыльца; та лишь чуть приподняла бровь, чёрное лицо оставалось непроницаемым, как стена. Они знали: когда в больших домах пахнет бедой, маленьким людям лучше стать частью обстановки, стеной, которая видит и не говорит.       Мару разбудил не гул трамвая, а эта самая изменившаяся тишина. Она лежала, прислушиваясь к пульсу дома, и не находила в нём одного, знакомого ритма — лёгкого скрипа половицы в кабинете наверху, означавшего, что он уже за работой. Сердце её, всегда находившееся под жёстким контролем, сделало один тяжёлый, тревожный удар где-то в глубине грудной клетки. Она уже была на ногах, когда снизу донёсся не звонок, а резкий, отрывистый стук в парадную дверь. Стук, не терпящий возражений.       Через матовое стекло бокового окна она увидела силуэты: не просто посыльный. Двое в тёмных, чуть поношенных костюмах, третий — в синей полицейской форме. Шляпы-котелки, плотно надетые, как часть униформы. Её разум, холодный и быстрый, просканировал варианты: провал с телом вчерашней «работы»? Но тогда был бы обыск, налёт. Этот стук был формальным, но в своей формальности — неумолимым.       Открыв дверь, она впустила не только людей, но и поток резкого утреннего света, беспощадно выхватившего пыль в воздухе и усталые морщины на лицах пришедших. Старший, детектив с лицом цвета старого пергамента и глазами, похожими на две щели в камне, снял шляпу. Значок на лацкане его пиджака блеснул тускло. — Мисс Мара? Детектив Валанкур, уголовный розыск. Это мой напарник, детектив Леблан, и офицер Госсар из участка. Можем войти?       Её легким жестом они вошли в холл. Взгляд Валанкура — опытный, выцветший — скользнул по поглощающим шёлковым стенам, по чёрному зеву камина, по дорогим, но лишённым безделушек поверхностям. Он ничего не сказал, но Мара почувствовала, как его молчаливая оценка висит в воздухе: слишком чисто, слишком тихо, слишком много денег без видимого источника. — Мистер Магни не возвращался прошлой ночью, — заявил он, не тратя времени на преамбулы. Это был не вопрос, а констатация, проверка реакции. — Он часто задерживается, — голос Мары прозвучал ровно, но она скрестила руки на груди, принимая позу защищающейся, возможно, встревоженной женщины. — У него дела. Он сказал, что будет в отъезде. — Какие дела, мисс? — вставил Леблан, молодой, с жёстким, как трость, подбородком. Его блокнот был уже наготове. — Инвестиции. Консалтинг. Он не посвящал меня в детали, — она пожала плечами, ловя взгляд Валанкура. В его каменных глазах она прочла не веру, а терпеливое ожидание лжи. — Мисс Мара, сегодня на рассвете, — начал старший детектив, вынимая из кармана потрёпанный портсигар, но не открывая его, — парни из лесничества нашли в кипарисовом болоте тело мужчины. Рядом — старое ружьё, снаряжение траппера. При нём были документы на имя Аластора Магни. Предварительно — несчастный случай на охоте. Пуля в затылок. Похоже, другой траппер принял его за дичь в тумане.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и нелепые. Мир для Мары не потемнел. Он стал гиперреальным. Каждая деталь интерьера, каждая порванная нитка на ковре, каждая пылинка в луче света врезалась в сознание с болезненной остротой. Принял за дичь. Её Аластор. Её дирижёр, её соавтор, её единственный равный. Сведённый к роли мишени в тумане. Банальность этого конца была оскорблением, хуже любой боли. — Он… мёртв? — её собственный голос прозвучал отчуждённо, плоским эхом в её же ушах. — К сожалению, да, мисс. Личность установлена. Нам нужно задать несколько вопросов, — Валанкур посчитал нужным подтвердить этот неоспоримый факт и, наконец, достал сигарету, но не закурил, лишь вертел её в пальцах. — Ваши отношения? — Мы помолвлены. — И вы жили здесь? — взгляд Леблана снова скользнул по холлу, ища признаки женского присутствия. — Формально — нет. У меня есть дом на Урсулин. Но я часто бывала здесь. Для планирования свадьбы, — она отчеканивала фразы, часть её ума работала на автомате, выстраивая защиту. — Понимаем. Мистер Магни… у него были враги? Конфликты по бизнесу? — Валанкур смотрел прямо на неё, и в его взгляде было не сочувствие, а профессиональный взгляд ищейки. — Он был частным человеком. Уважаемым. Конфликтов я не знаю, — солгала она, думая о Коваче, о Фросте, о десятках теней, которых они с Аластором отправили в небытие. — Странно, — тихо произнёс Леблан, делая пометку. — Для уважаемого джентльмена — странный способ проводить время. Один, в болоте, в такую погоду. Без егеря. Не по-джентльменски. — Он ценил уединение, — сказала Мара, и её голос дрогнул — на этот раз непроизвольно. Эта дрожь была правдивее любой из её слов.       Допрос длился ещё около двадцати минут. Они спрашивали о его финансах, о знакомых, о статье Гектора Фроста (они знали!), осторожно прощупывали тему Бруно Ковача. Она отбивалась, как могла, чувствуя, как внутри неё нарастает не горе, а холодная, беззвучная ярость. Ярость на случайность, на полицию, на этот мир, который посмел забрать его так глупо. И под этой яростью — чёрная, бездонная пустота, где раньше был его голос, его смех, его взгляд, оценивающий её очередной ход.       Когда они ушли, оставив в воздухе запах дешёвого табака и официальной бумаги, Мара осталась стоять в центре холла. В тишине, внезапно ставшей оглушительной, до неё донеслись приглушённые голоса снаружи, обрывки фраз, уносимые ветром с Сент-Чарльз: «…радиоведущий… охотничий несчастный случай… странная парочка…». Город уже начинал переваривать новость.       Она медленно поднялась по лестнице. Каждая ступенька отдавалась в её висках. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Войдя, она вдохнула воздух, всё ещё пропитанный им: озон, старые книги, дорогой крем для обуви. И тут ледяной панцирь внутри дал трещину. Не слёзы. Нет. Спазм, тихий и мучительный, вырвался из горла, похожий на попытку закричать в вакууме. Она ухватилась за спинку его кресла, её пальцы впились в холодную кожу так, что побелели костяшки.       На столе, среди разложенных карт, лежала открытая записная книжка. Его чёткий, стремительный почерк. Последняя запись, сделанная вчера, перед уходом:       «Финал должен быть тихим. Но увертюра — бесконечной. Дирижёр может уйти, но оркестр играет, пока жива партитура.»       Это был не прямолинейный приказ. Это был шифр, понятный только ей. Их партитура. Их война. Их симфония.       Внизу, в прихожей, раздался новый звук — резкий звонок, затем настойчивый стук в дверь, другой, не полицейский. Через окно она увидела фигуру в помятом пальто, с блокнотом в руке. Рыжеватые волосы, острое, голодное лицо. Гектор Фрост. Ветер донёс обрывок его крика служанке: «...всего один вопрос для мисс Мары! История требует...» Он пришёл не выражать соболезнования. Он пришёл за историей, за сенсацией, за тем, чтобы связать смерть радиоведущего со своими теориями о «ночном мстителе».       И в этот момент любовь, боль и ярость внутри Мары совершили алхимическую реакцию. Они не растворились. Они кристаллизовались во что-то твёрдое, холодное и беспощадное, как лезвие стилета. Она опустилась в его кресло. Кожа приняла её, и это было не утешение, а передача эстафеты, принятие командования.       Её взгляд упал на кольцо на её пальце. Камень цвета новоорлеанской ночи, с силуэтом летучей мыши внутри. Символ союза. Теперь — символ наследства.       Внизу Кора, без её приказа, не открывала дверь назойливому репортёру. Молчаливая служанка своим действием дала понять: дом теперь на осадном положении. Хищники почуяли слабину и собирались у порога.       Мара положила ладонь на открытую страницу с его почерком. Голос её, когда она заговорила с пустым кабинетом, был тихим, низким и абсолютно лишённым дрожи. В нём звучали уже не ноты скорби, а стальные струны решимости. — Хорошо, mon cheir, — прошептала она, и её зелёные глаза, сухие и яркие, горели в полумраке. Она перевела взгляд на стеклянную будку, на безмолвный микрофон. — Но увертюра… увертюра будет исполнена до конца. Я сыграю её за нас обоих. И посвящу каждый акт тому, чтобы никто и никогда не посмел назвать тебя просто случайной дичью.       Снаружи, на проспекте, гремел трамвай, гудели автомобили, жил город, равнодушный к личной трагедии в особняке за железной оградой. Но внутри этих стен, в тишине, лишённой одного-единственного голоса, родился новый, неумолимый ритм. Ритм одинокой войны, продолжения и вечного, беззвучного диалога с призраком, который навсегда остался единственным, кто понимал все обертоны её чёрной, прекрасной симфонии. И первыми нотами этой новой партии станут не слёзы, а расчёт. Не скорбь, а месть. Не память, а наследие, выкованное в огне пошлейшей из метафор. ~~~       Весть о смерти Аластора Магни разошлась по Новому Орлеану не как трагическое известие, а как пикантная сенсация. К полудню у железной ограды особняка на Сент-Чарльз собралась небольшая, но настойчивая толпа. Любопытные горожане, несколько репортёров с «Таймс-Пикайун» и парочка уличных мальчишек, надеявшихся на монетку за сплетню. Воздух гудел от обрывков фраз: «…слышал, его нашли лицом в трясине…», «…говорили, он занимался тёмными делами…», «…а та рыжая невеста, что с ним… прямо из готического романа…».       Внутри дома царила вымороженная тишина, нарушаемая лишь редкими шагами. Кора, как тёмный, невозмутимый страж, отказывала во входе всем, кроме полиции и официальных лиц. Её лицо было каменной маской, но руки, заломленные в замок на фартуке, выдавали напряжение. Она понимала — хозяин был щитом. Теперь щита не стало.       Мара находилась в кабинете. Инструкции, данные детективом Валанкуром, лежали перед ней: явиться в морг при городской больнице для официального опознания тела в четыре часа пополудни. Бумага казалась невероятно тяжёлой. Её ум, уже начавший строить планы выживания и продолжения, наталкивался на это непреодолимое, мерзостное препятствие — необходимость увидеть его мёртвым. Увидеть то, что осталось от изящных рук, от пронзительного взгляда, от той улыбки, что была тоньше лезвия. Она сжала подлокотники кресла, чувствуя, как волна тошноты подкатывает к горлу. Это была не слабость. Это был протест всего её существа против той пошлой реальности, что вторглась в их безупречный вымышленный мир.       До назначенного времени оставалось три часа. И этого времени хватило, чтобы явился следующий посетитель. На этот раз Кора, после короткого молчаливого взгляда наверх, впустила его в холл. Это был не Фрост.       Бруно Ковач вошёл, как всегда, без стука по существу. Его грузная фигура в мятом дорогом костюме казалась чужеродным телом в утончённом интерьере. От него пахло потом, сигарой и агрессией. — Мои соболезнования, мисс, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли сожаления. Глаза-щёлки оценивающе скользнули по ней, выискивая признаки надлома. — Удар судьбы. Огромная потеря. — Что вам нужно, мистер Ковач? — её голос прозвучал ровно, металлически. — Просто проявить участие. И напомнить… о реальности. Ваш покойный жених, дай Бог ему царствие небесное, вёл сложные финансовые дела. Очень сложные. И теперь, — он развёл руками, изображая сожаление, — все эти ниточки оказываются в ваших хрупких ручках. Долги мистера Ван Линдена, которые мистер Магни так… галантно взял под свой контроль. Мои собственные скромные инвестиции. Без его… авторитета, понимаете, бумаги становятся просто бумагами. А кредиторы — очень беспокойными людьми. Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Я, конечно, человек понимающий. Могу помочь. Взять всё это неприятное хозяйство на себя. За скромную компенсацию, разумеется. Например, этот дом. Оценочная стоимость покроет большую часть обязательств. Вам же останется уютный уголок на Урсулин и… свобода от неприятных вопросов. Мара смотрела на него, и внутри неё кипела та самая, знакомая, ледяная ярость. Но сейчас она была приправлена новым, острым чувством — оскорблением. Он пришёл грабить гроб. Пока тело её союзника ещё не остыло. — Все вопросы, мистер Ковач, — сказала она, поднимаясь, и её рост, казалось, увеличился в этот момент, — будут решаться через адвоката мистера Магни. Его воля и документы в полном порядке. А теперь — прощайте. У меня назначена встреча. Её тон не оставлял пространства для возражений. Ковач нахмурился, пощёлкал языком. — Жаль. Очень жаль. Вы делаете ошибку, девочка. Без него вы — ничто. Город сожрёт вас за завтраком. — Возможно, — ответила Мара, уже повернувшись к лестнице, демонстративно показывая спину. — Но сначала ему придётся меня поймать. Кора, проводите господина. 16:03. Морг. Новый Орлеан.       Городская больница пахла хлоркой, карболкой и несбывшимися надеждами. Коридоры были выложены кафелем цвета увядшей зелени, по которым эхом разносились шаги и приглушённые стоны. Мара шла рядом с детективом Лебланом, её высокие каблуки отчётливо стучали по полу, нарушая гнетущую тишину отделения патологии. Она была одета в простое чёрное шерстяное платье и шляпку с вуалью — стандартный наряд для скорби, купленный утром в спешке. Вуаль скрывала её лицо, но не могла скрыть ледяное оцепенение, сковавшее каждую мышцу.       Доктор, маленький, суетливый человек в запачканном халате, повёл их в холодное, выложенное белой плиткой помещение. Воздух здесь был густым и сладковато-тяжёлым. На столе под простынёй лежало тело. — Извините за обстоятельства, мисс, — пробормотал доктор. — Пуля вошла… ну, вы увидите. Мы сделали всё возможное, чтобы… Он откинул простыню.       Мир для Мары не остановился. Он сузился до этой одной точки — до лица на белой подушке. Это было его лицо и одновременно — нет. Черты были те же: высокие скулы, прямой нос, изящная линия бровей. Но всё это было странно опустошено, спокойно и безжизненно, как прекрасная маска из воска. Кожа приобрела сероватый, полупрозрачный оттенок. Веки были закрыты. На виске и у линии роста волм виднелись грубые, тёмные следы высохшей крови и странный, синеватый отёк вокруг маленькой, аккуратной входной раны. Его волосы, всегда безупречно уложенные, были всклокочены и тусклы.       Но хуже всего были губы. Тонкие, всегда готовые сложиться в язвительную или восхищённую улыбку, теперь были просто бледными, слегка приоткрытыми линиями. Ни капли выражения. Ни намёка на тот острый, живой ум, что горел за ними.       Мара стояла неподвижно. Вуаль скрывала её лицо от доктора и детектива. Внутри неё что-то рвалось. Не рыдания — они не хотели вылетать из горла, вцепились намертво. Это было тихое, страшное разрушение, будто ледяной панцирь, которым она себя окружила, треснул изнутри, и наружу хлынула лавина абсолютной, немой боли. Она узнавала каждый мускул, каждую черту. Она помнила тепло этой кожи под своими пальцами, огонь в этих сейчас закрытых глазах. И эта пустота, это неподвижное молчание было таким чудовищным, таким несправедливым, что её ноги на мгновение ослабели.       Она кивнула, коротко, едва заметно. — Да. Это он. Это Аластор Магни.       Её голос прозвучал хрипло, чужим шёпотом. Детектив Леблан что-то отметил в блокноте. Доктор с облегчением накрыл тело простынёй.       По дороге назад, в машине, Мара сидела, уставившись в окно на проплывающие улицы. Вуаль теперь была мокрой от слёз, которых она так и не позволила себе пролить открыто. Они текли молча, горячими, бесполезными ручьями, оставляя солёные следы на её щеках под тканью. Она думала не о мести, не о планах. Она думала о том, как он лежал там, один, в этом ледяном безмолвии, среди запаха смерти и официальных бумаг. Как его последним зрелищем был грязный туман болота, а не её лицо. И эта мысль причиняла физическую боль, острее любого ножа. ~~~       Похороны состоялись три дня спустя на кладбище Сент-Луис №1. Небо было низким, свинцовым, накрапывал мелкий, назойливый дождь. Аластор Магни ненавидел банальность, но его последний публичный акт был вынужденно банальным. Небольшая группа «скорбящих» собралась у свежевырытой могилы: несколько коллег по радиостанции с дежурно-печальными лицами, пара светских знакомых, пришедших больше из любопытства, мадам Ренар (компаньонка, игравшая свою роль до конца), и Мара.       Она стояла под чёрным зонтом, который держала для неё Кора. Позади, на почтительном расстоянии, толпились репортёры. Среди них она узнала Гектора Фроста. Он не фотографировал, а жадно записывал что-то в блокнот, его взгляд скользил по ней, по мадам Ренар, по дому, оценивая спектакль. Рядом с репортёрами, прислонившись к стене склепа, стоял Бруно Ковач, наблюдая за процедурой с выражением человека, считающего секунды до начала аукциона.       Священник говорил общие, ничего не значащие слова о внезапном уходе, о пути, который уготован всем нам. Капли дождя стекали по тёмному дереву гроба. Мара не слушала. Она смотрела на этот ящик, покрытый влагой, и внутри неё снова происходила та странная алхимия. Боль, острая и живая, смешивалась с яростью на эту фальшивую церемонию, на этих притворных лиц, на этого священника, который хоронил человека, о сути которого не имел ни малейшего понятия. Её пальцы сжали ткань рукавов. Темный камень на её пальце, обычно холодный, казалось, жёг кожу.       Когда гроб начали опускать в могилу, кто-то из дам всхлипнул. Мадмуазель Ренар уронила платок. Фрост придвинулся ближе. Мара сделала шаг вперёд, к самому краю. Она наклонилась и бросила в могилу не горсть земли, а один-единственный предмет. Чёрную лайковую перчатку. Ту самую, первую, что он подарил ей после кофейни на Роял-стрит, приглашая на спектакль.       Этот жест был замечен. Шёпот пробежал по толпе. Фрост замер, его перо зависло над бумагой. Ковач прищурился.       Потом всё кончилось. Люди стали расходиться, торопясь укрыться от дождя. Фрост попытался прорваться к ней, но Кора и появившийся из ниоткуда адвокат Аластора отгородили его. Ковач поймал её взгляд и сделал многозначительный, угрожающий жест — постучал пальцем по циферблату воображаемых часов. Время истекает. Вечер. Особняк на Сент-Чарьлз. Новый Орлеан.       Вернувшись в особняк, Мара скинула мокрое чёрное платье и осталась в одной сорочке, стоя у окна кабинета. Дождь стучал в стёкла. Дом был пуст и звенел от тишины. Боль внутри не утихла. Она была теперь постоянным фоном, тупым, ноющим присутствием, как шум в ушах после взрыва. Но поверх этой боли, как стальной каркас, выстраивалась решимость.       Затем она открыла ящик стола и достала ту самую записную книжку. Перечитала последнюю запись. Потом начала листать с самого начала. Там были не только планы. Там были шифрованные заметки о ней, её первых «работах», его наблюдения, его восхищение. Это была хроника их союза, написанная его рукой. Читая, она снова чувствовала его присутствие, слышала отзвук его голоса. И снова на глаза наворачивались предательские слёзы. Она не вытирала их. Пусть текут. Это была цена.       Вечером, когда стемнело, и в доме зажглись первые лампы, она спустилась вниз. Кора молча подала ей на подносе конверт. Газета «Таймс-Пикайун». Статья Фроста занимала всю третью полосу. Заголовок: «СМЕРТЬ В ТУМАНЕ: КОНЕЦ «ГОЛОСА НОЧИ» ИЛИ НАЧАЛО НОВОЙ ТАЙНЫ?». В статье было всё: намёки на «тёмные дела», на странную невесту-сироту, на финансовые загадки, на теорию о том, что «несчастный случай» мог быть тщательно спланированным устранением. Фрост не обвинял напрямую. Он сеял семена.       В тот же вечер по телефону, который теперь казался громким и угрожающим, позвонил адвокат. Голос его был озабоченным: - Мисс Мара, начались запросы от кредиторов. Мистер Ковач подал иск о признании долговых расписок Ван Линдена немедленно погашаемыми. Без мистера Магни наше положение… шатко. Нужно срочно искать союзников или… готовиться к потере имущества.       Мара слушала, глядя на пламя в камине. Отблески огня играли на гранях её кольца, заставляя силуэт летучей мыши на мгновение оживать. — Пусть подают, — тихо сказала она в трубку. — Мы ответим. Составьте список всех, кто проявил активность. Самый подробный список. - В её голосе не было истерики, лишь холодная, отточенная ясность. Адвокат, привыкший к панике, замер в недоумении.       Положив трубку, она подошла к стеклянной двери радиобудки. Зашла внутрь. Села на его табурет перед пультом. Положила руки на холодные тумблеры и ручки. Прикоснулась к сетке микрофона. Здесь, в этой звуконепроницаемой капсуле, он был ближе всего. Здесь рождался его голос, который теперь умолк навсегда. — Хорошо, — прошептала она в тишину, и её шёпот был слышен только ей. — Они думают, что со смертью дирижёра оркестр умолк. Что я — просто нотная партитура, которую можно выбросить. — Она закрыла глаза, чувствуя, как боль сжимает горло, но голос её креп. — Ошибаются. Я не партитура. Я — весь оркестр. И скрипка, и медные духовые, и ударные. И симфония будет сыграна. Для тебя. Через боль, через слёзы, через их грязные сплетни и угрозы. Я сыграю её так, что ты услышишь. И они услышат. Каждый.       Снаружи, на Сент-Чарльз-авеню, проехала машина, и свет фар на миг мелькнул в окнах, осветив её фигуру за стеклом будки — одинокую, прямую, с лицом, мокрым от не перестающих теперь лить слёз и омытым холодной решимостью. Осада началась. Но крепость не сдавалась. В ней остался её капитан, и теперь ей предстояло научиться воевать в одиночку, превратив свою боль в порох, а память — в непоколебимый устав. Новая увертюра, начатая в грохоте случайного выстрела, набирала силу, и её первые, трагические ноты уже звучали в тишине опустевшего дома.