Пепел наших крыльев

Дорога от дома Тэхена до родительского особняка пролетела в туманной дымке эмоционального истощения и щемящей радости. Чонгук ехал, почти не замечая знакомых улиц. В ушах еще звенел детский голос, звавший его отцом. Они еще немного поиграли, уложили Сухена и только после этого Чонгук уехал. Сухен, измученный бурей чувств, уснул практически мгновенно, зарывшись носом в подушку и сжимая в руке подаренную Чонгуком игрушку. Чонгук направлялся в дом своих родителей с определенной целью.  Они не обговорили детали. Не обсудили, как теперь будут строиться их отношения, как часто Сухен сможет оставаться у отца, и главное – как и когда представить мальчика другим членам семьи. Чонгук понял, что форсировать это нельзя. Тэхен только что совершил огромный шаг, доверив ему самое сокровенное – правду для их сына. Теперь была очередь Чонгука доказать, что он может нести ответственность не только перед Сухеном, но и перед всем миром, который теперь знал о его существовании. Первым шагом на этом пути был разговор с родителями. Машина вырулила на знакомую подъездную аллею. Огромный, строгий дом отца, всегда казавшийся Чонгуку скорее официальной резиденцией, чем семейным гнездом, возвышался в ночи, освещенный сдержанной подсветкой. В окне кабинета на втором этаже горел свет  – отец работал, как всегда, допоздна. Чонгук заглушил мотор, посидел несколько секунд, собираясь с духом. Запах магнолии, впитавшийся в его одежду от объятий с Сухеном, был его единственным утешением и источником сил. Он вышел и уверенным шагом направился к парадной двери. – Чонгуки? – удивление в голосе матери было искренним, когда она открыла дверь. – Ты сегодня разве планировал к нам заехать? – Нет, мам, не планировал, – он наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку, чувствуя, как подступает ком к горлу. Ее привычный, нежный запах лаванды на мгновение успокоил нервную дрожь. – Но мне нужно с вами поговорить. Это срочно. Отец сильно занят? Мать насторожилась, ее взгляд стал пристальным, изучающим. – Нет, он в своем кабинете. Конференц-звонок только что закончился. Чонгук, что-то случилось? Ты выглядишь… – она запнулась, ища слово, – ошарашенным. Но не в плохом смысле. – Можно и так сказать, – он попытался улыбнуться, но получилось напряженно. – Можешь, пожалуйста, его позвать? В гостиную. Мне правда нужно с вами поговорить. Очень. Через пять минут они сидели в просторной, безупречно чистой гостиной в стиле минимализма. Отец, Чон Минсок, в темном домашнем костюме, с виду спокойный и непроницаемый, как всегда. Но его взгляд, холодный и оценивающий, буравил сына. Мать, Чон Суджон, сидела рядом, ее руки были сцеплены на коленях, в глазах читалась тревога. Атмосфера висела в воздухе густая, тяжелая, как перед грозой. Чонгук чувствовал, как родительские взгляды прожигают его насквозь, ожидая развязки. Он выпрямил спину и сжал кулаки. Пора. – Отец. Мама. Я хотел вам сообщить, – он сделал глубокий вдох, заставляя голос звучать ровно, – что вы стали дедушкой и бабушкой.   Мать ахнула, прикрыв рот ладонью. Отец не шелохнулся, лишь его брови медленно поползли вверх, а в глазах вспыхнули искры ледяного гнева. – Что? – Чон Минсок откашлялся, будто подавился невидимым комом. – Повтори. – Я стал отцом. У вас есть внук. Его зовут Сухен. Ему три года.  – Объяснись, – голос отца стал стальным, без единой нотки тепла. – И объяснись четко, без экивоков. У тебя был беременный омега, которого ты от нас скрывал? Чонгук покачал головой, встречая его взгляд без страха, но с тяжелой готовностью нести ответственность. – Не совсем так. Точнее, совсем не так.  – Тогда, – вмешалась мать, ее голос дрожал, – ты с кем-то переспал, и этот омега скрыл от тебя ребенка?  – Ну… это с какой стороны посмотреть, – процедил Чонгук, чувствуя, как закипает. Но он сдержался. Скандал сейчас все разрушит. – Ситуация сложнее. – Чонгук! – рявкнул отец, ударив ладонью по подлокотнику кресла. Звонкий стук эхом разнесся по комнате. – Может, ты уже перестанешь играть с нами в угадайку и расскажешь, что, черт возьми, случилось? Кто этот омега? Где он? Почему мы впервые слышим о внуке, когда ему уже три года? Это был тот самый тон, от которого у Чонгука в детстве сжималось все внутри. Тон прокурора, ведущего допрос. Тон человека, который уже вынес приговор. И сегодня Чонгук не собирался ему подчиняться. – Я расскажу все с самого начала, – сказал он тихо, но так, что его было прекрасно слышно. – Но я прошу вас выслушать до конца. Отец хотел что-то сказать, но мать тихо положила руку ему на запястье. Ее глаза, были прикованы к лицу сына. Она кивнула. «Рассказывай». Чонгук выдохнул и начал свой рассказ с самого начала. Голос его был монотонным, как будто он зачитывал протокол собственной жизни. Знакомство в университете. Тэхен с его грустными глазами и запахом магнолии. Первые неловкие встречи, парк развлечений, первое свидание. Он рассказал о тихой осаде, о том, как влюблялся все сильнее, о первой ночи под одной крышей. – Он был… он есть невероятный человек, – голос Чонгука наконец дрогнул, когда он дошел до сути. – Умный, талантливый, добрый. И он прошел через ад со своим отчимом. Тираном, который пытался сломать его. Я обещал защитить его. Обещал никогда не причинять боли. Чонгук замолчал, глотая воздух, чтобы продолжить и не сорваться. Рассказал о давлении отчима, об угрозах, о том, как Тэхен, чтобы защитить карьеру его отца и его самого, попросил перерыв. Сказал, что не испытывает чувств к альфе. И тут голос Чонгука стал низким, полным самоотвращения. – А я… я, обиженный, униженный в своей гордости, решил, что он просто играет со мной. Решил отомстить. Я начал отношения с другой омегой. Я встречался с ней открыто, нарочно, там, где он мог нас увидеть. Я… я спал с ней, мама, – он посмотрел на мать, и в его глазах читалась такая мука, что она невольно ахнула. – Он знал об этом, я специально не скрывал ее запах на себе. Я пытался забыть его, сделать ему также больно, как он сделал мне. А потом, он пришел ко мне и рассказал всю правду. И мы провели ночь вместе. Он ушел утром, оставив письмо. Что не может быть с тем, кто так легко его предал. Что боль перевешивает любовь. Чонгук опустил голову, не в силах смотреть на родителей. Ему было стыдно рассказывать им о своих постыдных поступках. О том, как он не смог удержать свою любовь.  – Я уничтожил все. Своими руками. И только недавно узнал, что в ту последнюю ночь… мы зачали Сухена. Тэхен узнал о беременности один. Родил один. Воспитывал один. Все эти годы. Потому что я был недостоин знать. Потому что я разбил ему сердце так, что он предпочел проходить через трудности одному, лишь бы не видеть меня. Он рассказал дальше – о случайной встрече, о шоке, когда он узнал в омеге Тэхена. О маленьком мальчике с глазами точь-в-точь как у него и запахом, в котором смешались магнолия и виски. О ледяном приеме, о правилах, о долгих месяцах осторожного сближения сначала с сыном, а потом, крошечными шажками, с Тэхеном. – …И сегодня. Сегодня мы наконец сказали Сухену правду. Он назвал меня отцом, – голос Чонгука окончательно сорвался, и по его щеке скатилась первая за весь вечер слеза. Он даже не заметил. – Он простил меня за то, что меня не было рядом. Тэхен позволил мне быть в его жизни. После всего, что я натворил. Он замолчал, исчерпав силы. В гостиной стояла гробовая тишина. Первой заговорила мать. Ее лицо было мокрым от слез. – Боже мой, сынок… Все эти годы ты носил это в себе… И этот бедный мальчик… Тэхен, – она произнесла имя с нежностью и болью. – Один с ребенком… Чонгук, как он вообще выжил? Отец молчал. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Гнев, стыд, разочарование… Наконец он начал говорить,  его голос был непривычно тихим, осипшим: – Какая фамилия у нашего внука? – Ким. Ким Сухен. – Почему, – отец отчеканил каждое слово, – наш внук и твой сын носит чужую фамилию, Чонгук? – Потому что его рожал, кормил, укачивал ночами и воспитывал не я, – без колебаний ответил Чонгук.. – То есть, Тэхен изначально был против твоего общения с сыном? – продолжил отец своим прокурорским тоном. – Почему ты не пошел в суд тогда? Не установил отцовство в законном порядке?  Чонгук горько усмехнулся. – Если бы я так сделал, отец, Тэхен никогда в жизни не пустил бы меня в их жизнь. Все, что у меня было бы – это установленные законодательством несколько часов в неделю. И в таком случае, Сухен вряд ли когда-нибудь признал бы меня своим отцом. Он бы видел во мне чужого, навязчивого альфу, который приходит по решению суда. Я выбрал более долгий путь. Путь заслуживания. И сегодня… сегодня он сказал, что я его отец. Добровольно.  Отец снова замолчал, переваривая это. Его взгляд смягчился, в нем появилась тень… понимания? Уважения к тактическому ходу? – Это я и хотел услышать, – как-то облегченно выдохнул отец. Он его проверял? Это что-то новенькое.  – Чонгук, твой омега пожертвовал собой и вашими отношениями в первую очередь ради моей карьеры. Я правильно понял?  – Да, отец. Его отчим угрожал, что разрушит твою карьеру, что у него есть рычаги и компромат на тебя. Но я думаю, окончательно на Тэхена повлияло то, что его отчим угрожал мне.  – Ты знаешь как его зовут?  – Нет, я только один раз видел его в парке и то мимоходом. Больше мы не встречались. И он умер через год после всей этой истории, по словам Тэхена.  – Я понял, – Минсок побледнел.  – Отец, у кого-нибудь мог действительно быть компромат на тебя? Кто-то действительно мог разрушить твою карьеру?  – Чонгук, я знаю кто отчим Тэхена. И да, он действительно мог разрушить мою карьеру и не только. – Расскажешь?  – Извини, не могу.  – Ты что-то натворил? У тебя были какие проблемы?  – Гук, я правда не могу рассказать, но ничего противозаконного я не делал, уверяю тебя. Там все гораздо сложнее. Удивительно, что он не успел ничего сделать нашей семье. Получается, и я виноват перед Тэхеном и нашим внуком.  – Чонгук, – тихо позвала мать. Ее глаза сияли сквозь слезы. – Ответь мне честно. Ты все еще любишь этого омегу?  Чонгук закрыл глаза. Это был самый сложный вопрос. – Это уже неважно, мама, – прошептал он. – Сейчас для меня важен только Сухен. Его счастье, его будущее. Все остальное… вторично. – Чонгук! – ее голос прозвучал неожиданно твердо, по-матерински не терпящим возражений. – Не увиливай! Чонгук открыл глаза и посмотрел на нее. А потом на отца. И увидел в их ожидающих лицах не осуждение, а… потребность понять. Понять масштаб катастрофы и силу чувств, которые двигали их сыном все эти годы. – Да, – выдохнул он, и это признание, наконец сказанное вслух перед ними, принесло странное облегчение. – Да, люблю. Я думаю, вы это и так поняли. Из-за него я после университета приходил в себя так долго. Из-за него я стал тем, кто я есть сейчас. Из-за него я каждый день просыпаюсь с мыслью, как стать лучше. Я люблю его. Безрассудно, безнадежно и навсегда. Но это не дает мне никаких прав. Только обязанности. Наступила длинная пауза. Мать тихо плакала, вытирая глаза уголком платка. Отец встал и медленно прошелся к огромному окну, глядя в черную пустоту сада. – Ты принес нам сегодня не новость, сын, – наконец сказал он, не оборачиваясь. – Ты принес нам приговор. Приговор нашему воспитанию. Мы вырастили альфу, который сломал крылья тому, кого должен был беречь. И заставил его в одиночку растить нашего же внука. – Отец, нет, это я… – Молчи! – обернулся Минсок, и в его глазах горел странный, непривычный огонь – не гнева, а боли. – Я твой отец. Твои ошибки – это и мои ошибки. Я так гнал тебя к успеху, к силе, что забыл научить тебя самому главному – ответственности за тех, кто слабее. За тех, кого ты любишь. Он подошел обратно и тяжело опустился в кресло, будто не мог найти покоя. – Тэхен… Он согласится нас увидеть? И Сухен… мы можем с ним познакомиться?  Надежда, острая и болезненная, кольнула Чонгука в грудь. – Я не знаю. Я должен буду поговорить с Тэхеном. Это будет его решение. Я не могу обещать. Он… он очень защищает свое пространство. И Сухена. – Мы понимаем, – кивнула мать, ее голос стал мягким. – Мы не будем давить. Скажи ему… скажи ему, что мы бесконечно благодарны ему за нашего внука. И что мы бесконечно сожалеем. За то, что не были рядом, когда ему было тяжело. Мы хотим… мы хотим помочь. Если он позволит. Чонгук посмотрел на своих родителей, и впервые за много лет он увидел не могущественных, неуязвимых фигур, а просто людей.  – Я передам, – пообещал он хрипло. – Я все передам. Он вышел из родительского дома глубокой ночью, чувствуя будто освободился от тяжелого груза. Правда, горькая и неприглядная, вышла наружу. И что удивительно – мир не рухнул. Напротив, появился шаткий, но мостик. Мостик понимания. Мостик к будущему, в котором, возможно, его сын будет знать не только отца, но и дедушку с бабушкой. Садясь в машину, он посмотрел на свет в окне кабинета. Отец, наверное, еще долго будет сидеть там в раздумьях. А Чонгук размышлял о том, что путь к искуплению измеряется не громкими жестами, а терпением, честностью и готовностью нести ответственность перед всеми, кого ты однажды подвел.