Пока гаснет песня

Ночь была долгой и холодной, как ожидание, которое тянулось месяцы… и годы. Геральт шёл по дороге, вымощенной неровными камнями, и каждый шаг отдавался в позвоночнике тяжестью, будто за ним волочилась не походная сумка, а целая жизнь — слишком долгая, слишком бессмысленная без одного-единственного человека. Снег то и дело срывался с неба тонкими иголками, хлестал по лицу, застревал в белых волосах. Лошадь оставил у моста: торопиться надо было пешком. Он чувствовал — нутром, кожей, каждым звериным инстинктом — что опаздывает. Слишком сильно, чтобы это можно было исправить. Таких ощущений ведьмак не любил. Обычно они означали смерть. Когда вдалеке показался маленький домик — перекошенная крыша, старое окошко, ставни выкрашены в когда-то яркий голубой, — сердца Геральта будто схватили рукой. За долгие десятилетия оно редко билось так, как при виде этих стен. Он там. Он ещё там. Пусть будет там. Геральт шагнул к двери, но на миг остановился. Рука легла на деревянную створку, и ведьмак, впервые за долгое время, позволил себе трусость — короткую, почти невидимую. Там, за дверью, могло уже не быть голоса. Не быть смеха. Не быть того невероятного упрямства, которым Лютик всегда вытаскивал его из бездны. Но если он не войдёт — будет хуже. Дверь открылась бесшумно. Лютик когда-то гордо произнёс: «Из уважения к музыке, гений должен появляться мягко». Геральт сделал шаг. Потом второй. Дом встретил тишиной, густой, как пыль на старых книгах. В углу едва горела лампа. Комната была аккуратной — слишком аккуратной. Так бывает там, где человек долго жил в одиночестве, боясь оставлять беспорядок: вдруг не хватит сил убрать. На столе лежали бумаги, чернила, песок. Несколько строк новой баллады — неровных, с трясущейся рукой выведенными буквами. Рифмы были нетипично простыми. Словно Лютик пытался дописать хоть что-то, хоть слово, только чтобы ещё немного задержаться. Геральт подошёл ближе. И увидел. Лютик лежал на постели. Такой маленький. Словно уменьшился. Плечи, раньше широкие и живые, будто осевшие. Лицо… старое, да. Настоящее старое. Морщины вокруг глаз, глубокие, реальны. Седина взяла почти все волосы прямо как у ведьмака. Боль пробралась в каждый контур. Он старел быстро. Слишком быстро. Пока Геральт рубил тварей где-то под Каингорном, где-то в болотах, где-то в иных городах — здесь шли годы. Лютик всегда смеялся, что ведьмаку нужны дни, чтобы оправиться после ведьмачьих зелий, а ему — годы, чтобы оправиться от похмелья. Но это была шутка. Это всегда была только шутка. Теперь — нет. И всё же, когда Лютик повернул голову и увидел Геральта… глаза вспыхнули. Немного. Чуть-чуть. Как угасающий костёр, который всё ещё пытается согреть последнего путника. — Ну надо же… — прошептал он. — Появился. Геральт сел рядом. Сел осторожно — боялся пошевелиться лишний раз, чтобы не спугнуть остатки тепла, что ещё держали барда на этой стороне. — Прости, — сказал ведьмак тихо. — Ты говоришь это слишком часто, — улыбнулся Лютик, едва заметно. — Хотя… приятно слышать. Особенно сейчас. Он кашлянул, стиснул пальцами край пледа. — Но лучше скажи что-нибудь вроде: «Лютик, ты отлично выглядишь, как обычно». Геральт опустил глаза. — Ты выглядишь… — начал он, но не смог закончить. — Знаю, — Лютик рассмеялся — сухо, почти без звука. — Я старый, как твой любимый медовух, только испортился куда сильнее. Но знаешь… всё равно приятно, что ты пытаешься. Ведьмак сжал его руку. Она была лёгкой, хрупкой, как сухая веточка. — Я думал, что вернусь раньше, — сказал Геральт. — Думал, что успею. — С тобой всегда так, — Лютик закрыл глаза на миг, будто отдыхая между словами. — Ты приходишь тогда, когда считаешь нужным. А я… я всегда ждал. Потому что знал: ты всё равно вернёшься. Он снова посмотрел на ведьмака. — И ты вернулся. Всё честно. Геральт отвёл взгляд. Молча. И в этом молчании было больше боли, чем в любых словах. Тишину прорезали воспоминания — как если бы кто-то перелистнул старые страницы. Лето. Каменистая поляна. Лютик лежит на траве, размахивает руками и кричит, что муза его покинула. Геральт молча ложится рядом и тычет его плечом. «Пиши что-нибудь про клопов» — бурчит. Лютик смеётся так звонко, что птицы на деревьях вздрагивают. Таверна. Драка, конечно же. Лютик держится за голову, и кровь течёт по виску, но он всё ещё умудряется ругаться на весь зал: «Ну почему ты всегда приходишь в самый неподходящий момент?!» Геральт просто вытаскивает его из кучи тел, ворчит: «Потому что без тебя ты умрёшь за неделю». Ночь. Они сидят у костра, слишком близко. Лютик тихо играет на лютне, мелодия мягкая, как летний ветер. Он вдруг спрашивает: «Геральт… а если бы я… если бы мы…» — и ведьмак прерывает: «Не говори глупостей». Но потом всё-таки кладёт ладонь на его колено. И долго не убирает. Поцелуй. Первый. Неловкий. Лютик дотронулся до его щеки, будто опасаясь быть оттолкнутым. Геральт был неподвижен — не из страха, а потому что мир вдруг стал слишком ярким. «Скажи хоть что-нибудь…» — прошептал бард. «Молчу — значит нравится», — буркнул ведьмак. И это был первый раз, когда Лютик потерял дар речи. Эти моменты вспыхивали и гасли в голове ведьмака, как искры в камине. И каждая искра ранила. — Лютик… — Геральт впервые за долгое время произнёс его имя без сарказма, без раздражения, без ворчания. Чисто. Голыми чувствами. — Я здесь, — прошептал бард. — Всё ещё здесь. Он попытался поднять руку, и Геральт подхватил её, вложил в свою ладонь. Лютик коснулся его щёки дрожащими пальцами. — Ты совсем не изменился, — мягко сказал он. — Всё такой же… неподвижный. Холодный. Надёжный. Как скала. Как одно и то же чудовище, которое не стареет. Он улыбнулся. — Наверное, в этом и была вся магия. — Мне не нравится, когда ты так говоришь, — Геральт нахмурился. — Как будто… — Как будто прощаюсь? — Лютик подмигнул слабо. — Ну… а как же иначе, дорогой мой ведьмак? Геральт закрыл глаза. Внутри всё сжалось. — Я не хочу этого. — Никто не хочет, — прошептал Лютик. — Но знаешь… я долго думал, пока был здесь один. И понял: если уж мне и суждено уйти, то лучше вот так. Когда ты рядом. Когда я чувствую твою руку. Когда слышу твой… бурчащий голос. — Я люблю тебя, — выдохнул Геральт. — Всегда любил. Глупец. Лютик улыбнулся так, будто эти слова были лучшим подарком в его жизни. — Я знаю, — сказал он. — И я тебя. Даже если ты делал всё, чтобы это скрыть. Особенно от самого себя. Лютик вдохнул глубже. Потом ещё раз — слабее. Глаза его стали мягче, будто затуманились. — Останься… пока я… — он не договорил. Геральт наклонился, прижал его к себе, так осторожно, словно обнимал тень. — Я здесь, — шепнул ведьмак. — Я с тобой. До самого конца. До тишины. До темноты. — Хорошо… — выдохнул Лютик ему в ключицу. — Как же хорошо… Дыхание стало прерывистым. Потом редким. Потом едва уловимым. Геральт не отпускал. Не позволил бы ему уйти один даже в смерть. И когда дыхание наконец остановилось — когда мир стал слишком тихим — ведьмак ещё долго сидел так. Неподвижный. Вечный. Только слёзы, тихие, тяжёлые, скатывались по его щекам. Лютик больше не поёт. Не ворчит. Не смеётся. Не живёт. Но Геральт держал его руку до тех пор, пока не исчезло последнее тепло. И прошептал: — Ты не умер. Ты остался во мне. В каждой песне, которую ты не успел дописать.