Зеленоглазое безобразие

Утро на Тисовой улице никогда не было тихим, но его громкость была доброй. Не крики, а смех; не грохот, а стук кастрюль, в которых тётя Петунья готовила на всех троих мужчин её жизни сырники. Солнце заливало уютную, хоть и скромную кухню, а Гарри, уже одетый в свою будущую школьную форму (немного великоватую, «на вырост», как настаивала тётя), доедал тост с джемом. Его тёмные, почти чёрные волосы были аккуратно приглажены, а за очками в тонкой серебристой оправе прятались глаза — не ярко-зелёные, как изумруды под лучом прожектора, а тёмные, спокойные, глубокие. Цвета лесной тени у озера в безветренный день. Они смотрели на мир с тихим, врождённым любопытством и умиротворением. — Малыш, не забудь свитер, — сказала Петунья, ласково потрепав его по голове, не боясь никаких «неприятностей». Для неё он всегда был просто Гарри. Её Гарри. —Он же в Хогвартсе, мам, там тепло! — заступился за младшего «брата» Дадли, уже здоровенный парень с добрым, простодушным лицом. —В подземельях-то? Ещё и в сыром! — фыркнула Петунья и сунула свёрток со свитером и пирожками в уже набитую сумку Гарри. Он улыбался, чувствуя знакомое, тёплое давление в груди. Его детство было окутано этим — безусловным принятием. Он не был обузой. Он был частью семьи. Это знание сделало его не дерзким, а уверенным. Не агрессивным, но твёрдым. И оно же научило его ценить близость и разбираться в людях. Он умел читать интонации, улавливать фальшь. И когда он впервые ступил на брусчатку Косого переулка вместе с Хагридом, его взгляд был не растерянным, а оценивающим. А когда на него уставился бледный, светловолосый мальчик в идеально сидящем костюме, Гарри не смутился. Он встретил его взгляд и увидел не просто высокомерие, а любопытство, приправленное снобизмом, и… лёгкую неуверенность. Искра заинтересованности вспыхнула в тех тёмно-изумрудных глазах. — Здравствуй, — сказал Гарри, подойдя первым, пока мальчик только открывал рот для заученной речи. — Меня зовут Гарри Поттер. А тебя? Драко Малфой на секунду опешил.Никто с ним так не заговаривал. Не лебезил, не боялся, не нападал. Просто… констатировал и спрашивал. Он выпрямился. —Драко Малфой, — ответил он, и в его голосе прозвучала привычная гордость, но без обычной для такого момента язвительности. —Очень приятно, Драко. Показывай, что тут интересного, а? — Гарри улыбнулся, и эта улыбка была открытой, но не наивной. В ней было спокойствие человека, который знает себе цену и не нуждается в доказательствах. Драко, ошеломлённый, кивнул. Так началось.

Слизерин. Неприятие и принятие.

Распределяющая Шляпа, коснувшись его головы, прошептала: «Интересно… Очень уверенно для одиннадцати лет. Ум острый, жажда знаний… но не любой ценой. И лояльность… глубокая лояльность к тем, кого считаешь своими. Да, лучшее место для развития твоего ума и твоей врождённой дипломатии — СЛИЗЕРИН!» Тишина в зале была оглушительной, а потом взорвалась гулким шёпотом. Гарри спокойно снял шляпу, поклонился и направился к серебристо-зелёному столу. Его взгляд встретился с взглядом Драко — тот смотрел на него с нескрываемым триумфом и… облегчением. Гарри сел рядом. Рональд Уизли смотрел на него как на предателя. Гермиона Грейндер — с недоумением учёного, столкнувшегося с аномалией. Гарри поймал её взгляд и вежливо кивнул. Ему было всё равно. У него был свой путь. Дамблдор пригласил его на «чашечку лимонного чая» в конце первого месяца. —Дорогой мальчик мой, — сказал он, глаза за половинками очков мерцали привычной добротой, но Гарри уловил в ней налёт театральности. — Ты должен понимать, что твоё место… среди тех, кто ценит храбрость и благородство. Гриффиндор ждёт тебя. Мы можем всё исправить. —Благодарю вас, профессор, — ответил Гарри, его голос был ровным, вежливым, но в нём не дрогнула ни нота. — Но я вполне доволен своим факультетом. Я учусь, у меня появляются друзья. Я не вижу причин что-либо менять. —Но твои родители… — начал Дамблдор. —Мои родители, как я понимаю, ценили смелость, — мягко прервал его Гарри. — А смелость — это ещё и оставаться верным своему выбору, не так ли? Взгляд Дамблдора на мгновение стал пронзительным, затем снова смягчился. Он отпустил мальчика. Но приглашения повторялись раз в полгода, становясь всё менее сладкими и всё более настойчивыми. Гарри неизменно вежливо отказывался. Он не бунтовал. Он просто не вступал в игру. Тем временем он погружался в мир Слизерина. Мир традиций, генеалогии, сложного этикета и магии, которая была не просто набором заклинаний, а искусством, наукой и наследием. Он изучал его не как догму, а как культурный код. Блейз Забини, увлечённый древними рунами, стал его напарником в проектах. Пэнси Паркинсон, сначала встретившая его со скепсисом, оценила его тактичность и умение слушать. Теодор Нотт, тихий и наблюдательный, иногда вставлял в беседы едкие, точные замечания, которые заставляли Гарри смеяться тихим, сдержанным смехом. И всегда рядом был Драко. Его проводник, его друг, его отражение и противоположность. Драко с его показным цинизмом и спрятанной где-то глубоко неуверенностью. Гарри с его внутренним спокойствием и тихой, непоколебимой силой. Они дополняли друг друга. Гарри учил Драко смотреть за гранью очевидного — за очевидное, Драко учил Гарри тонкостям социальных игр их круга. Они были неразлучны: на занятиях, в библиотеке, во время прогулок у озера. Гарри ценил эту дружбу. Она была комфортной, живой, настоящей. А потом Дамблдор, отчаявшись «вернуть» Поттера, на ежегодном пиру объявил, что «истинным героем», возможно, является тот, чья храбрость оставалась в тени, и с гордостью представил Невилла Долгопопса, награждённого особыми баллами за «противостояние тёмным силам» в конце первого курса. Многие перешептывались, не веря. Гарри лишь приподнял бровь, встретившись взглядом с Драко через зал. Тот ехидно ухмыльнулся. Гарри ответил лёгкой, почти невидимой улыбкой. Ему было всё равно. Его героизм заключался не в выполнении чужого сценария, а в защите своего мира. А его мир сейчас — это его семья на Тисовой улице и его друзья в зелёно-серебряных галстуках.

Шестой курс. Отдаление.

Что-то изменилось. Гарри, чьё восприятие было отточено годами чтения микровыражений и настроений в семье Дурслей, почувствовал это сразу. Драко начал отдаляться. Он по-прежнему был рядом. Отвечал на вопросы, помогал с зельями, стоял плечом к плечу в лицейских склоках. Но между ними выросла невидимая стена. Драко стал задумчивым, его острый язык притупился, когда дело касалось Гарри. Он избегал случайных прикосновений, которые раньше были естественны — похлопывания по плечу, подталкивания локтем. Его серебристо-серые глаза, встречаясь с изумрудными, теперь чаще отскакивали в сторону, как пойманные на чём-то. Гарри попытался выяснить, в чём дело. Сначала мягко, потом прямее. —Драко, всё в порядке? Ты странно себя ведёшь. —Всё прекрасно, Поттер, — отмахивался тот, внезапно становясь формальным. — Не выдумывай. —Может, я что-то сделал? —Нет. Всё нормально. Но это было ненормально. Гарри наблюдал. Он видел, как Драко нервно перебирает кольцо с фамильным гербом, как замирает, когда Гарри входит в комнату, как его взгляд, полный какой-то мучительной тоски, иногда задерживается на нём, когда Драко думал, что Гарри не видит. Однажды вечером Гарри вернулся в общую гостиную Слизерина раньше времени, пропустив тренировку по квиддичу из-за лёгкой простуды. Комната была пуста, но из-за полуоткрытой двери в соседнюю, более уединённую нишу с креслами доносились приглушённые голоса. Голос Драко, сдавленный, почти отчаянный. — …Я не знаю, что делать, Тео. Это невыносимо. Каждый день. —Перестань ныть, Малфой. Или сделай что-нибудь, — это был спокойный, насмешливый голос Нотта. —Сделать что? Сказать ему? Ты с ума сошёл? Он… он посмотрит на меня этими своими чёртовыми спокойными глазами и… и просто уйдёт. И всё. Конец. —А продолжать вот это вот? — в голосе Тео слышалась усталость. — Ты стал невыносим. Ты как призрак ходишь. —Легко тебе говорить! Ты не влюблён в… в это зеленоглазое безобразие! Гарри замер у двери. Не от страха или стыда, а от чистого, ошеломляющего удивления. А потом — от волны тепла, которая разлилась по его груди, странной и сладкой. «Зеленоглазое безобразие». Так. Вот в чём дело. Он не выдал себя. Осторожно отступил и вышел из гостиной, оставив Драко изливать душу циничному Нотту. Теперь у него была информация. И теперь игра, которой он не знал, что ведёт, обрела чёткие правила. Он наблюдал уже с новой точки зрения. Теперь каждое избегание взгляда, каждое резкое движение Драко, каждый его вздох обретали новый смысл. И Гарри… Гарри позволил себе проанализировать свои чувства. Драко Малфой. Его лучший друг. Надменный, язвительный, блестящий, уязвимый. Тот, кто был с ним всё это время. Мысль о том, чтобы быть с ним не просто как друг, не пугала. Она казалась… логичным продолжением. Естественным шагом на этой шахматной доске, где они так давно играли в тандеме. Но Гарри не собирался делать первый ход. Нет. Драко начал эту игру, Драко должен её закончить. И Гарри, с присущим ему спокойным любопытством, решил ждать. Но не пассивно. Он стал чуть ближе. Его улыбки стали чуть теплее, взгляды — чуть дольше. Он как будто невзначай сокращал дистанцию, которую Драко сам же и создал, давая понять: я здесь. Я не убегаю. Но ты должен сказать. Месяц такой пытки стал невыносимым для обоих, но по разным причинам. Драко таял на глазах, его нервозность достигла пика. Гарри же наслаждался каждой секундой этого напряжённого ожидания, этой немой пьесы.

Признание.

Вечер был таким же, как сотни других. Тёплый огонь в камине, мягкий свет ламп, отбрасывающий блики на тёмную кожаную обивку мебели. В гостиной было немноголюдно: Грегори Гойл что-то бормотал над учебником по зельеварению, Пэнси писала письмо родителям. Гарри и Драко занимали свой привычный диван у самого камина. Гарри примостился в углу, укутанный в тёмно-зелёный плед, попивая чашку какао с зефиром — его маленькая слабость, о которой знал только домовик Слизерина и, конечно, Драко, который всегда заказывал для него порцию побольше. Драко сидел рядом, чуть дальше, чем обычно, его профиль был резким на фоне огня. Он не пил какао. Он просто смотрел в пламя, его пальцы нервно барабанили по колену. Тишина между ними была густой, почти осязаемой. Гарри ждал. Он чувствовал, что сегодняшний вечер — это критическая масса. Драко глубоко, с явным усилием вздохнул. Звук был таким громким в тишине, что Гойл даже отвлёкся от книги. Драко не обратил внимания. Он повернул голову и посмотрел на Гарри. В его глазах была буря — страх, надежда, отчаяние и та самая дерзость, которую Гарри знал и ценил. — Гарри, — голос Драко звучал хрипло, он сглотнул. — Мне нужно тебе кое-что сказать. —Я весь во внимании, — мягко отозвался Гарри, ставя чашку на низкий столик. Его лицо было спокойным, открытым. —Это… это сложно. — Драко закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. — Последние месяцы… я вёл себя как идиот. И причина… причина в том, что я… — Он замялся, слова застревали в горле. Его щёки покрылись лёгким румянцем. — Чёрт. Я влюбился. В тебя. Он выпалил это, словно приговор, и сразу же отвернулся, уставившись обратно в огонь, как будто боясь увидеть реакцию. Его плечи были напряжены до предела. Гарри позволил паузе повиснуть. Всего на три секунды. Но для Драко это, наверное, показалось вечностью. Потом Гарри тихо, очень тихо рассмеялся. Это был не насмешливый, а нежный, сокровенный звук. — О, Драко, — произнёс он, и его голос был полон нежности и… лёгкого укора. — А я-то думал, ты никогда не соберёшься. Драко резко обернулся, его глаза были широко раскрыты от шока. Гарри, не вставая, придвинулся к нему, сократив оставшуюся дистанцию. Его тёмно-изумрудные глаза смотрели прямо в серебристо-серые, завораживая, как всегда. — Я всё знал, — прошептал Гарри, его губы тронула та самая, знакомая Драко, спокойная, всё понимающая улыбка. — С того вечера, когда ты назвал меня «зеленоглазым безобразием» Тео Нотту. На лице Драко отыграла целая гамма эмоций: ужас, стыд, облегчение, а затем — чистое, неподдельное изумление. —Ты… подслушивал?! —Случайно, — пожал плечами Гарри, его глаза искрились весельем. — И ждал. Ждал, когда же у моего храброго Малфоя хватит смелости сказать это мне в лицо, а не бедному Тео. Драко, всё ещё не веря, уставился на него. Гарри видел, как в его взгляде зажигается искра старой самоуверенности, смешанной с новой, робкой надеждой. —И?.. — выдавил наконец Драко. —И что? — Гарри сделал вид, что не понимает. —Гарри! — в голосе Драко прозвучало настоящее отчаяние. Гарри не выдержал.Его улыбка стала шире, солнечной и по-настоящему счастливой. Он быстро, легко наклонился и оставил нежный, быстрый поцелуй на щеке Драко, прямо у уголка его губ. Кожа под губами была горячей. — И я тоже, глупец, — прошептал он ему на ухо, его дыхание коснулось кожи Драко, заставив того вздрогнуть. — Но ты признался первым. И прежде чем Драко, опешивший и ослеплённый, смог что-то ответить, схватить его, обнять, Гарри ловко выскользнул из-под пледа, вскочил на ноги. Он посмотрел на Драко сверху вниз, его глаза сияли озорным, тёплым светом. — Спокойной ночи, Драко. Подумай над тем, как теперь заслужить моё расположение. И с этими словами, оставив раскрасневшегося, ошеломлённого и самого счастливого на свете Драко Малфоя сидеть перед камином, Гарри Поттер повернулся и практически побежал в сторону спален, лёгкой, почти танцующей походкой. В его сердце пело, а на губах играла та самая улыбка, которая начиналась с детства на Тисовой улице и теперь, здесь, в подземельях Слизерина, обрела своё полное, совершенное звучание. Хэппи-энд был не в будущем. Он был здесь и сейчас. В этой игре, которую они только что начали по-настоящему. И Гарри знал — это будет самая увлекательная партия в его жизни.