Грани терпения

***

      «Чёрт», — думает Себастьян в очередной раз, когда ему приходится подхватить господина на руки — пусть тот слегка и вырос, их закреплённые привычки никуда не исчезли, но в этот раз от чего-то держать юношу на руках сложнее. «Чёрт», — снова думает Себастьян. Он знает, что дело не в весе: господин, взрослея, набрал не так уж и много, а если бы он по какой-то чистой случайности вдруг превратился в подобие Дитриха, то демонические силы всё равно позволили бы Себастьяну спокойно его носить. Дело, конечно, совсем не в этом. Он прижимает — давно заученным движением — юношу к себе и с удивлением понимает, что по коже бегут мурашки, что достаточно несвойственно его коже. «Чёрт», — почти выдыхает Себастьян, когда понимает причину: так горячо и нежно (Себастьян может поклясться, что сюда подходит именно это определение) господин не дышал ему в шею никогда. Сколько Себастьян помнит, тот всегда пытался сократить их контакт в такие секунды. Отворачивался. Вёл себя так, словно не сидит сейчас на чужих руках. На его руках. Сейчас он, опаляя дыханием его шею, едва ли не касается своими губами бледной, демонической кожи. Себастьян готов мириться с переменами — господин взрослеет. В целом, пубертат (кажется, это так называется у людей) мог у него задержаться и прийти позднее. Себастьян уверен, что ему просто нужно переждать какое-то время. В конце концов, он столько лет терпел капризы этого мальчишки, что может потерпеть и что-нибудь ещё (он старательно не думает о том, почему и зачем он это делает). В любом случае, поддаваться такому невинному соблазнению он, разумеется, не планирует, уверенный, что подобное сближение только разрушит их взаимоотношения. Он подхватывает господина поудобнее, отражает удар очередного идиота, посмевшего полезть на цепного пса королевы, и совсем не желает замечать, что руки — непривычно дрожат. В конце концов, он демон. И он дьявольски хорош даже в том, чтобы терпеть.

В том, что он переоценил свои возможности, Себастьяну приходится убедиться очень скоро. Он не знает, делает ли это господин специально или у него выходит это само по себе, но Себастьян знает, что не солжёт, если скажет, что тот стал касаться его слишком часто. Себастьяну кажется, что ему зеркалят его же: касания его графа выглядят достаточно непринуждёнными со стороны — для людей и только участники этих касаний — непосредственно они с господином — могут осознавать их частоту и интимность. Но раньше было наоборот: он дотрагивался (чаще, чем дворецким нужно трогать своих господ), а господин лишь подчинялся правилам игры, отдавая роль главенствующего демону хотя бы здесь. Сейчас он не оставлял Себастьяну даже того. «Неужели это я воспитал его таким?» — сокрушается Михаэлис и драматично вздыхает по несколько раз на неделе. Родитель из него вышел паршивый, если его воспитанник намерен его соблазнить (даже если сам того не осознаёт). Но Себастьян — опять же — знает, что не солжёт, если скажет, что никогда считал господина своим ребёнком. Ему ведь лгать нельзя. Он легко улыбается господину, пока тот, попивая остывшее какао, читает газету; стоически игнорирует взгляды, которые тот кидает на него невзначай и упрямо думает: это нужно просто переждать. — Ого, Себастьян, ты знал, как распространены романы между аристократами и слугами? — шуршит страницами господин, напоминая своим вопросом, что с ним «просто» не бывает. Он сворачивает газету, лениво откладывает в сторону и медленно кладёт одну ногу на другую. Его взгляд спокойно останавливается на лице дворецкого. Себастьян тяжело вздыхает (надеясь, что это неслышно). Себастьян борется с желанием ляпнуть какую-нибудь глупость. Затем, деликатно покашляв, всё-таки отвечает: — Да, господин, — но из вредности добавляет: — Хотя романами в полном значении этого слова я бы не назвал подобные отношения. Для одной стороны это иллюзорная надежда выбраться из своего положения, а для другой, как правило, очередное развлечение. Романы — в человеческом понимании — предполагают наличие любви или хотя бы влюблённости, и я склонен думать, что в таких взаимоотношениях, о которых упомянули Вы, любви нет. Граф задумчиво кивает, соглашаясь: — Да, ты, Себастьян, определённо прав. Себастьян почти готов вставить ехидное: «Разумеется, я прав», но давится собственной фразой после того, как господин неожиданно продолжает: — Ты прав, если речь идёт о разнополых отношениях: надежда имеет право зарождаться, ведь браки между господами и слугами, пусть порицаются обществом, но тем не менее существуют. И в итоге, как ты и сказал, обе стороны преследуют корыстные цели. Но я же говорил о менее традиционных ситуациях. Оу. Себастьян старательно не отводит взгляд от спокойного лица графа. — Мне стоит начинает беспокоиться? — кидает он с улыбкой, желая свести всё к шутке. Но господин чересчур серьёзно качает головой: — Брось, с кем мне заводить роман? С Финни? Они с Лиззи как две капли воды, это было бы самым моим бессмысленным поступком, — он наверняка имеет ввиду то, что заводить любовника, похожего на твою официальную невесту и внешностью, и характером, глупо. И Себастьян должен, пожалуй, радоваться, что его нет в списке кандидатов. Но он не радуется. И, не особо осознавая это, мысленно он делает пометку свести общение господина и Финни к минимуму. Ни в коем случае не ревность — просто на всякий случай. — Так вот, возвращаясь к теме романов господ и подчинённых... Себастьян мысленно воет. Он думал, они закончили, но граф, кажется, и вправду заинтересован. Он подпирает щеку ладонью и продолжает. — Я всё думаю: что может быть в голове дворянина, который ложится под того, кому в обычной жизни приказывает? Формулировка достаточно грубая, однако Себастьяну хватает одной только этой фразы, чтобы уже представить своего графа, лежащим под ним — с растрёпанными волосами, с приоткрытым ртом и сбитым дыханием, но его господин, очевидно, не собирается останавливаться. — Каково это — отдать привычный контроль в чьи-то руки, довериться? Стонать то имя, которое обычно фигурирует только в предложениях с повелительным наклоном? Ох, а представь, какова страсть подобных пар — они под запретом вдвойне. Пожалуй, такие целуются каждый раз, когда остаются за закрытыми от людей дверями — и я уверен, что делают это жадно, чтобы в полной мере насытиться друг другом: впиваются в губы так сильно, что те потом кровят. Себастьяну дурно. Он никогда не думал, что его фантазия развита настолько хорошо. Он понимает, что вообще-то не обязательно представлять сейчас их с милордом в описываемой им же ситуации, но его мозг считает иначе, визуализируя в голове всё слишком красочно. Он готов выскочить в окно, только чтобы не слышать всё это. И он до чёртиков хочет знать: осознаёт ли господин вообще, насколько возбуждающие вещи говорит? Он глотает ком в горле и, вопреки здравому смыслу, хрипло спрашивает: — А Вы бы смогли отдать свой контроль кому-нибудь? Граф делает глоток какао, пожимает плечами и очень легко отвечает, словно это самая очевидная вещь в мире: — Лишь тебе, Себастьян, — это вообще-то уже прямой флирт, он понимает? Кажется, нет. Его милорд подаёт самые неоднозначные сигналы в мире и даже этого не видит. Себастьян уже не уверен, что сможет это всё терпеть. Он что-то лепечет в ответ крайне несуразное и позорно сбегает с поля битвы.

      Мыть милорда становится сложнее. Тот абсолютно не замечает реакций собственного тела (серьёзно, полное равнодушие) на касания Себастьяна, пока тот не замечать не может. Он выверенными движениями проводит губкой по участкам тела и пытается не смотреть, как подрагивает орган юного милорда — пожалуй, смотреть так пристально не очень тактично. Но он смотрит. Думает: я знаю каждый сантиметр его тела наизусть и смогу доставить ему удовольствие. Запрещает себе: это всё немыслимо. Наверное, господин даже не поймёт. Он считал, что сложнее всего будет терпеть соблазнения милорда, если вдруг тот его возжелает. Оказалось, что сложнее терпеть свои собственные попытки не соблазниться. Кошмар. «Мой выросший мальчик — ходячее олицетворение моих сексуальных «да»», — с горечью понимает Себастьян. Понимая, что его господин помимо этого ещё и сплошное «нельзя», вздыхает. Сиэль, конечно, тут же ловит этот звук — встревожено приоткрывает глаза и слегка поворачивается к нему лицом. С его волос капает вода — прямо на брюки Себастьяна. Тот отстранённо думает, что это не единственный раз, когда господин может заставить его брюки намокнуть. — Что-то случилось? — Ничего, — практически не врёт Себастьян. Ему нельзя врать, но ведь можно слегка не договорить. «Ничего. Но если я в скором времени не поцелую Вас, то, наверное, сойду с ума» — он упирается взглядом в пах своего господина и снова шумно втягивает воздух, хотя ему даже не обязательно дышать. Быть может, он уже сошёл с ума. Но Сиэль Фантомхайв — лучшая причина для безумия. Себастьян почти не жалуется. Почти.

Он не знает, как так получилось, что он не уследил за господином на сегодняшнем вечере (быть может, потому что тот сам упорно прогонял его всё время от себя, раз за разом выдумывая очередной нелепый приказ), но сейчас бдеть поздно — перед ним пьяный и чересчур печальный милорд. У него ослаблен галстук, это выглядит так горячо, что Себастьяну снова приходится терпеть волну жара, прокатившегося по его паху, но он, как дьявольски хороший дворецкий, отодвигает собственные желания на второй план и, усаживая господина на его кровать, сам садится перед ним — на колени. Привычная позиция. — Я тебе совсем не нравлюсь, — внезапно выдыхает господин. Не спрашивает — констатирует. У него даже не заплетается язык, и опьянённое состояние выдают только блестящие глаза и лёгкий запах вина. Он смотрит на своего дворецкого с той тоской, которую не позволяет себе в обычное время. Себастьян хмурится. Себастьян недоумевает. — С чего Вы это взяли? — осторожно спрашивает он, одновременно с этим беря ладони юноши в свои. — Я это вижу, — уверенно заявляет тот, уверенно и безапелляционно. Себастьян готов возразить тысячу раз, но прежде, чем вылить тираду на пьяного милорда, он спотыкается. Молчит. Он на самом деле не уверен, что может позволить себе подобные признания, особенно когда уверенности в том, что его вообще слова запомнят, нет, но оставить своего господина в таком меланхоличном состоянии было бы кощунственным поступком, да и разрешить собственные колебания уже тоже давным-давно пора. В конце концов, он же почему-то терпел капризы этого мальчишки на протяжении всех лет. А он сейчас сидит, смотрит на него сверху вниз и говорит, что не нравится ему. Абсурд какой. — Вы не то чтобы мне нравитесь, — мягко начинает демон и, заметив потемневшие глаза юноши, тихо посмеивается. Хочется подразнить, но ему кажется это не совсем уместным. Он заканчивает: — Я абсолютно и безумно в Вас влюблён. И мы обязательно обсудим это чуть позже. Вы знаете, что я не способен врать Вам, — он поспешно напоминает об этом, не желая того, чтобы господин вознамерился вступить с ним в спор. И, честно говоря, он надеется, что разговор на этом прекратится — он не любитель откровенностей. Особенно таких, что ставят его в уязвимое положение. Он намерен переодеть милорда ко сну и ретироваться, потому, поднявшись с колен, он медленно снимет галстук того и приступает к пуговицам. Милорд, так и не ответивший на его признание абсолютно ничего, наблюдает — притихший. Себастьян — как иронично — молится всем богам, чтобы на этом всё и закончилось, но его Сиэль всё же приоткрывает губы, не приказывает, как обычно, просит: — Тогда поцелуй. Вообще-то Себастьян демон и он дьявольски хорош даже в том, чтобы терпеть, но когда на тебя смотрят таким взглядом — шансов одержать победу над самим собой мало. Он кидает один единственный взор на призывно приоткрытые губы милорда прежде, чем поднять белый флаг. Себастьян, конечно, демон, но это не означает, что у него стальные нервы. Зато есть кое-что другое, что сейчас явственно стальное. И, поспешно снимая рубашку с милорда, Себастьян твёрдо намерен познакомить их друг с другом.