Анатомия преданности / A Study in Devotion

Тишина в пентхаусе Ильи была настолько плотной, что в ней можно было задохнуться. Шейн стоял у панорамных окон: перед ним расплывался огнями ночной Монреаль, а экран телефона будто прожигал ему руку. Он смотрел на фотографию, которая стала вирусной в соцсетях — Илья на благотворительном гала-вечере, наклонившийся ближе, чтобы поговорить с парнем, Домиником, а тот легко положил ладонь на его предплечье. В этом не было ничего такого. Логически Шейн это понимал. Но логика покинула чат, как только он увидел наклон головы Ильи и этот едва заметный, интимный изгиб улыбки, которую Шейн по глупости начал считать принадлежащей только ему. Он кипел уже несколько часов — медленное варево неуверенности, маскирующейся под холодный гнев. И когда Илья наконец вошёл, пахнущий ночным воздухом и дорогим парфюмом, Шейн не смог сдержаться. — Приятно провёл время, освежая воспоминания? — слова прозвучали резкими и острыми, как битое стекло. Он даже не обернулся, продолжая смотреть на городские огни; в окне отражались его сжатая челюсть и потемневший взгляд. Илья не спешил отвечать. Шейн услышал тихий стук ключей о мраморную поверхность консоли, шорох снимаемого пальто. А потом голос Ильи, спокойный и холодный, как замёрзшее озеро, разрезал повисшее напряжение: — Повернись. Шейн сделал, как он велел, скрестив руки на груди — защитная поза, которую он тут же возненавидел. — Что? Вместо того чтобы вступить в перепалку, Илья просто прошёл мимо и опустился в глубокое кожаное кресло у камина. Он выглядел совершенно расслабленным, закинув одну лодыжку на колено другой ноги; взгляд оставался твёрдым и пугающе терпеливым. Он долго изучал Шейна, отмечая его напряжённые плечи, покрасневшую шею и то, как его пальцы вжимались в собственные бицепсы. — Ты на взводе, — сказал Илья без осуждения, просто констатируя факт. — Я не на взводе, — огрызнулся Шейн, и ложь прозвучала слишком явно. — Мне просто любопытно, как легко ты окунаешься в свою старую жизнь, когда меня нет рядом. Губы Ильи едва дрогнули — не в улыбке, а в чём-то более понимающем. Он подался вперёд, опершись локтями на колени. — Подойди. — Нет. — Шейн, — имя прозвучало хрипло, как предупреждение. Затем голос Ильи понизился на несколько октав: — На колени. Слова ударили, как силовой приём, прямо в самую непокорную часть сознания. У него перехватило дыхание. Он ожидал крика, может быть, хлопнувшей двери. Но не этого. Подчинения. — Да пошёл ты, — прошептал Шейн, но в голосе уже не осталось злости. Взгляд Ильи даже не дрогнул. — Хочешь доказать, что ты лучше, чем просто воспоминание? — его голос опустился до бархатного шёпота. — Докажи. Этот вызов был гениальным ходом. Илья обошёл его злость стороной и попал прямо в соревновательный, отчаянный дух Шейна. «Лучше, чем воспоминание». Он мог победить. Он должен был победить. Гордость заставила его двигаться медленно; каждый шаг к креслу казался значительным. Подойдя к Илье, он остановился, глядя на него сверху вниз и пытаясь уловить хоть намёк на насмешку. Но видел лишь глубокую сосредоточенность. С трудом сглотнув, Шейн опустился на мягкий ковёр, садясь на пятки между широко расставленными ногами Ильи. Он ощущал себя униженным — и одновременно на своём месте. Шейн выпрямил спину, прижав руки к бёдрам. Он ждал. Илья сначала даже не прикоснулся к нему. Он просто смотрел сверху вниз, как король на своего самого ценного, но чертовски проблемного подданного. — Руки за спину, — мягко скомандовал он. Шейн подчинился, переплетя пальцы внизу, у поясницы. От этого он чувствовал себя ещё более открытым: грудь расправлена, осанка — безупречная и уязвимая. Только после этого Илья начал нарочито медленно расстёгивать ремень. В тишине комнаты скрип кожи, щелчок пряжки прозвучали особенно громко. Он освободил член, уже наполовину твёрдый, и рот Шейна предательски наполнился слюной. Илья обхватил основание ладонью и провёл по стволу медленным движением, не сводя глаз с лица Шейна. — Открой. Шейн приоткрыл губы. Илья не стал входить сразу. Вместо этого он подался вперёд и лёгким движением коснулся широкой, тёмно-сливовой головкой его нижней губы — раз, другой — дразнящим, почти снисходительным жестом. Затем он медленно, круговым движением, провёл скользким кончиком по поверхности языка Шейна, оставляя на нём пряно-солёный след. Шейн вздрогнул — дрожь прокатилась по всему телу, и он не смог её удержать. — Чувствуешь вкус? — тихо произнёс Илья. — Это для тебя. Ему так и не довелось попробовать этого. Был слишком занят, позируя перед камерами. Это сравнение было искусной жестокостью. В нём вспыхнула ревность — жгучая, едкая, — но она тут же превратилась в оружие, подпитываемое потребностью доминировать над этим невидимым соперником. Шейн подался вперёд, потянувшись за ускользающим кончиком, но Илья отстранился, держа член вне досягаемости. — А-А, — мягко одёрнул он. — Покажи, что ты умеешь с ним делать. Шейн будто бы вдруг понял. Он сократил расстояние между ними и, не беря головку в рот, вытянул язык, расслабил его и провёл длинную влажную полосу от основания вверх по выпуклой вене на нижней стороне — до самого кончика. Затем обвёл языком вокруг набухшей головки, собирая капельку влаги, скопившуюся в щели, и втянул её в себя с мягким, намеренным чмоком. Илья шумно вдохнул сквозь зубы. — Хорошо. Ещё раз. Шейн подчинился, и его техника с осторожной превратилась в преданно грязную. Он облизывал кончик, будто редкое лакомство; его язык быстро проходился по чувствительному отверстию, на миг проникая внутрь, а затем он плотно обхватил губами головку и с силой всосал, втягивая щёки. Он отстранился с влажным, непристойным звуком и поднял взгляд — тёмный и вызывающий. — Он никогда не растягивал время, — сказал Илья, и его голос понизился до хриплого рокота. Он подался ближе, не входя в рот Шейна, а водя скользкой, горячей головкой вперёд-назад по ожидающему языку. Это трение было изысканной пыткой для них обоих. — Ему хотелось поскорее закончить. А ты… ты смакуешь. Ты превращаешь меня в ебáный деликатес. Подстёгнутый этим, Шейн открыл рот шире. На этот раз, когда Илья подался вперёд, Шейн принял его глубоко — одним гладким, отработанным движением; его горло раскрылось послушно, пока нос не уткнулся в жёсткие волоски у основания. Он задержался так, сбивчиво дыша через ноздри и позволяя Илье почувствовать сжимающие, дрожащие пульсации, когда он сглотнул. — Блять, — простонал Илья, вцепившись рукой в короткие чёрные волосы Шейна. — Он никогда не брал меня так глубоко — не мог. Его рвотный рефлекс был ни к чёрту. — Илья оттянул Шейна назад, пока на языке снова не осталась только головка. — А у тебя на меня нет рвотного рефлекса, правда, солнышко? Ты словно создан, чтобы давиться моим членом. Эта похвала, поданная через сравнение, подействовала как наркотик. Шейн насадился и заскулил вокруг члена, и эта вибрация заставила Илью дёрнуться. Но дело было не только в звуке. Илья наблюдал почти заворожённо, как всё тело Шейна откликнулось на эти слова. Руки, сцепленные за спиной, сжались в кулаки до побелевших костяшек, жилы на предплечьях проступили, как натянутые канаты. Его бёдра дёрнулись едва заметным, неконтролируемым толчком вперёд — стремясь к контакту, которого он не мог достичь. Горло судорожно сжалось, он с трудом сглотнул, будто пытался физически проглотить похвалу. Его глаза, до этого прищуренные в соревновательном азарте, смягчились, карие радужки по краям, казалось, расплавились. А ниже Илья увидел первое красноречивое движение — едва заметное трение зажатого, ноющего члена Шейна о плотное плетение ковра — жалкая попытка получить хоть каплю облегчения. Илья начал двигаться, задавая ритм — одновременно благоговейный и ненасытный. Шейн то заглатывал глубоко, работая горлом, то отодвигался, чтобы щедро уделить внимание кончику — облизывая, посасывая, нежно покусывая уздечку. Потом он снова брал его глубоко и, отстраняясь, проводил языком по нижней стороне спиральными движениями, похожими на штопор, — которые заставляли Илью материться на русском. — Твой рот — просто блять чудо, — выдохнул Илья, его бёдра слегка приподнимались, встречая движения Шейна. — Видишь, как тебе это нужно? Как ты этого жаждешь? — Он отстранил Шейна от себя… густая нить слюны тянулась от нижней губы Шейна к блестящему кончику. — Вот почему ты всё ещё здесь. Ему это надоело. А ты… — Илья постучал головкой члена по его припухшим губам, размазывая по ним предэякулят. — А ты стал зависимым. При этих словах глаза Шейна, и без того остекленевшие, на миг крепко зажмурились. Он жадно и резко вдохнул через нос, раздувая ноздри. Его бёдра сделали ещё один непроизвольный толчок, а забытый, мучительно напряжённый член дрогнул, оставляя блестящий мокрый след. Из горла вырвался тихий, сдавленный звук — «мнххх» — чистое, отчаянное желание. Плечи чуть подались вперёд — неконтролируемое движение от переполняющей нужды, которое невольно приблизило его к члену Ильи, — подсознательная мольба о большем. Его колени едва заметно сдвинулись, позволяя бёдрам тереться о ковёр в медленном, постыдном круговом движении. Он не прикасался к себе — правило было негласным, он бы не посмел, — но тёрся о пол, как животное в гоне, пытаясь найти облегчение в грубой ткани. Илья всё это видел. Телесные проявления жажды получить одобрение опьяняли сильнее любого мастерства. Илья подкармливал желание Шейна намеренно, превращая каждую похвалу в особый триггер, чтобы наблюдать за тем, как тот теряет самообладание. — Взгляни на себя, — хмыкнул Илья; звук, словно выбитый из его лёгких — грубый и почти благоговейный. Его хватка в волосах Шейна ослабла, рука скользнула вниз, обхватывая горячий, как в лихорадке, подбородок. Большой палец нашёл выступ скулы и мягко провёл по нему, создав шокирующий контраст нежности на фоне влажных, непристойных звуков, наполнявших комнату. — Такой красивый для меня. Весь растаявший и потерянный. Глаза Шейна, до этого крепко зажмуренные от концентрации, дрогнули и приоткрылись. Они были расфокусированными, затуманенными блеском слёз и чистой, бездумной потребностью. Он смотрел на Илью из-под ресниц — не видя, а только чувствуя: большой палец на скуле, тяжёлый вес члена на языке и грубое, восхитительное трение ковра под его бёдрами. Из его горла вырвался рваный стон, вибрацией, прокатившейся вокруг члена Ильи. Илья продолжал водить большим пальцем по его скуле, туда-сюда, загипнотизированный расслабленной, прекрасной разбитостью выражения Шейна. — Смотреть, как ты трёшься о ковёр, будто не можешь остановиться… блядь, ты и правда не можешь, да? Мой красивый капитан, доведённый до отчаяния. Вжимаешься в пол, как сучка в течке, пока заглатываешь мой член. Каждая грязная похвала была раскалённой меткой, сжигающей последние крупицы его контроля. Бёдра Шейна дёрнулись, потом резко вдавились вниз — быстрыми, мелкими, неистовыми толчками. Влажное пятно на безупречной шерсти ковра расползалось и темнело ещё сильнее; а над каждым движением раздавался влажный, ритмичный звук «клак-клак-клак», подчёркивая каждое заглатывание. Слёзы выступили и потекли, оставляя дорожки на вспыхнувших румянцем щеках, капая на бедро Ильи. Он плакал от чистой, ошеломляющей силы происходящего — от удовольствия, унижения и той сокрушительной правильности того, что его видят и хвалят именно за потерю контроля. Шейн резко наклонился вперёд, заглатывая глубже и издавая голодный, отчаянный звук, похожий на всхлип. Он был полностью поглощён этим; его отработанная техника превратилась в чистый инстинкт раба. Он лихорадочно двигал головой, его губы туго обтягивали член, а слюна и предэякулят смешивались и свободно стекали вниз. — Да, — прорычал Илья, чувствуя, что его выдержка дала трещину. Его бёдра начали толкаться вверх короткими, резкими рывками, навстречу движениям Шейна. — Боже, твой рот… да, блядь, вот так. Смотри на меня. Не отводи свой прелестный взгляд. Ответом Шейна был гортанный, непрерывный стон — «ммххххггг-нннх!» — приглушённый плотью. Его горло сжималось в ритмичных спазмах. За спиной сцепленные пальцы были сжаты так сильно, что ломило суставы. Мышцы ягодиц и бёдер были напряжены, дрожали от усилия его рьяного трения. Он был сплетением противоположных импульсов: сжатые до бела кулаки и расслабленный, жаждущий рот; покорно склонённая спина и агрессивно толкающиеся бёдра. — Лучше всех, — зарычал Илья, чувствуя, как теряет контроль, как внизу живота скручивается знакомое напряжение. Он замедлил его темп, вынуждая брать его длинными, тянущими заходами. — Намного лучше. Он никогда не выглядел так. Никогда не нуждался в этом, как ты. Никогда не был таким развратным. Никогда не был таким красивым. Слово сделало всё. Красивым. Из горла Шейна вырвался надломленный всхлип, подавленный членом Ильи. Слёзы, давно стоявшие в глазах, наконец пролились, оставляя горячие дорожки на раскрасневшихся щеках. Его движения потеряли точность; стали более лихорадочными — жадные, неуклюжие толчки, которые были куда эротичнее любой отточенной техники. Он рассыпался, и каждая часть его тела кричала: «Ещё, скажи мне ещё, пожалуйста». Его бёдра раскачивались в непрерывном, отчаянном ритме. Он трахал ковёр самозабвенно, а собственное возбуждение было болезненной, игнорируемой пульсацией, которую он одновременно разжигал и подавлял. Он тяжело дышал через нос, короткими влажными хрипами, словно рывками. Мокрое пятно на ковре под его пахом расползалось, превращаясь в тёмное, обличающее свидетельство его отчаяния. Илья чувствовал, как нарастает его собственный оргазм, как внизу живота закручивается спираль. Ему хотелось растянуть это мгновение, рассмотреть каждую реакцию Шейна. Он снова оттянул Шейна от себя, и член выскользнул изо рта с влажным, непристойным звуком. Шейн резко вдохнул, его голова бессильно повисла, грудь тяжело вздымалась и опускалась. Он выглядел разрушенным и нереально прекрасным — его лицо блестело от слёз и слюны. Но его бёдра не прекращали тереться. Более того, лишённый отвлекающего присутствия члена Ильи, он двигался ещё сосредоточеннее, ещё лихорадочнее. Он тяжело пыхтел — растрёпанный, великолепный, трахающий пол так, будто умрёт без этого трения. — Посмотри на меня, — приказал Илья хриплым голосом. Шейн медленно поднял голову с огромным усилием. Его глаза были красными по краям, зрачки расширены так сильно, что казались почти чёрными. Он смотрел рассеянно, взгляд дрожал от желания. Нижняя губа едва заметно дрогнула. Илья медленно провёл рукой по своей длине, размазывая по коже смешанную влагу. — Хочешь услышать это ещё раз? — спросил он, водя большим пальцем по истекающей предэякулятом щели. — Хочешь, скажу, насколько ты лучше? Что он был ничем по сравнению с тобой? Что смотреть, как ты трёшься об мой пол, как отчаянное маленькое существо, — самое горячее зрелище, которое я когда-либо видел? Из горла Шейна вырвался раненый, безмолвный крик. Он отчаянно кивнул головой, всем телом подаваясь вперёд. Его руки, всё ещё сцеплённые за спиной, тянули друг друга так сильно, что мышцы плеч прорисовывались резким рельефом. Его трясло — мелкой, непрекращающейся дрожью. Губы сложились в беззвучную просьбу: «пожалуйста». А бёдра, будто откликнувшись прямо на фразу Ильи, сбились с ритма; на шее проступил тёмный румянец стыда, но движения не остановились. Не могли. Он был уже слишком потерян. — Тогда покажи ещё раз, — произнёс Илья, и его голос опустился до тёмного, нежного шёпота. — Будь умницей для меня. И я скажу. Этого разрешения Шейну было достаточно. Он бросился вперёд, беря Илью обратно в рот с почти насильственной жадностью. Но в этом не было агрессии — только чистое, преданное поклонение. Он заглотил его глубоко, до самого основания, и задержал там. Его горло работало в медленных, намеренных глотках, тем самым стимулируя Илью. Затем отстранился и обвёл языком головку с таким благоговением, что у того затуманилось зрение. Он снова взял его глубоко, уткнувшись носом, и на этот раз издал «мммм» — низко, протяжно, с вибрацией, которая пронзила Илью вдоль всего позвоночника. — Божe… — прорычал Илья, его голова откинулась на спинку кресла. — Да… вот так… ты совершенство. Ты лучшее, что я когда-либо чувствовал. Лучшее, что у меня когда-либо было. Слова оказали на Шейна мгновенный эффект. Глаза закатились так, что стали видны белки, тело выгнулось, будто похвала ударила током. Из него вырвался глубокий, непрерывный стон, искажённый плотью, заполнявшей рот. Бёдра дёргались в неистовых, рваных толчках о ковёр. Член истекал непрерывной струйкой — совершенно нетронутый рукой, но полностью использованный грубым плетением. Сухожилия на его шее вздулись, как тугие канаты. Он буквально плыл в замкнутом круге из удовольствия и одобрения — одно только усиливало другое, пока он не потерял голову. Звуки его рта и отчаянного трения сливались в непристойную, влажную симфонию. Илья тонул рядом с ним. — Я сейчас кончу, — предупредил он, голос сорвался на низкий, горловой рык. Он попытался оттянуть Шейна за волосы, но тот только упёрся, снова опускаясь до самого основания, удерживая себя глубоко. Горло работало в открытом, страстном приглашении принять его полностью. — Чёрт… тогда бери. Ты собираешься выжать меня до капли, да? Блядь, ты сводишь меня с ума. Это стало последним триггером. Когда горячая, терпко-солёная струя Ильи хлынула ему в горло, тело Шейна предало его без остатка. Судорога пронзила всё тело, спина выгнулась, хотя он стоял на коленях, а лицо исказил беззвучный крик. Горло сжалось в ритмичных, выжимающих пульсациях вокруг члена Ильи, и он глотал жадно, отчаянно, с громкими, влажными звуками. Из его груди вибрировал низкий, раненый, непрерывный стон. Из зажмуренных глаз свободно текли слёзы. Бёдра последним, яростным толчком вжались в ковёр и замерли там, содрогаясь. Когда его собственный оргазм обрушился на него без единого прикосновения рукой, впитываясь в шерсть под ним горячими, беззвучными импульсами — всё его тело сводило в оргазме чистой, переполняющей покорности. Он продолжал мягко облизывать и посасывать, очищая его с такой нежностью, что она резко контрастировала с безумием, охватившим их несколько мгновений назад, — пока Илья не стал болезненно чувствительным и не оттолкнул Шейна с дрожащим вздохом. Некоторое время Шейн оставался на коленях, с опущенной головой, тяжело дыша. Он был разбит: лицо раскраснелось, покрыто дорожками слёз; губы распухшие и блестящие, подбородок мокрый от слюны и кончи. Всё тело подёргивалось от остаточного напряжения, руки всё ещё сцеплены за спиной в мёртвой хватке. Передняя часть бёдер и ковёр под ним превратились в грязный, непристойный хаос. Он выглядел совершенно обессиленным, но всё ещё кипел от неудовлетворённого желания; каждый мускул подрагивал от отголосков оргазма. Потом руки Ильи коснулись плеч Шейна — не отталкивая, а притягивая. Он осторожно разжал его пальцы, освобождая сцепленные руки, мягко растирая глубокие красные следы, оставленные собственными ногтями Шейна. Затем поднял его с пола и устроил у себя на коленях, крепко прижав к груди. Шейн обмяк, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, вдыхая запах пота, секса и самого Ильи. Последний, судорожный всхлип прошёл по его плечам. Илья не отпускал его, переживая это вместе с ним: одной рукой мягко баюкал затылок, другой — рисовал медленные, успокаивающие круги по голой спине. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Шейна, прижатое к его груди, и как мелкая дрожь всё ещё пробегала по его телу. — Мой ревнивый, идеальный капитан, — тихо пробормотал Илья в его влажные волосы. Его голос был хриплым от отгоревшей страсти и от поразительной нежности. Он поцеловал висок, влажную щёку, изгиб уха. — Никакой конкуренции нет. И никогда не было. Я весь принадлежу тебе. Ты лучший. Слова, шёпотом скользнувшие по его коже, рассеяли последние остатки сомнений. Шейн задрожал — не от ревности, а от силы нахлынувших на него чувств. Он вжался в Илью ещё глубже, тело наконец начало отпускать. Судорожные поддёргивания утихли, уступая место измождённой, податливой тишине неподвижности. Он был сосудом, опустошённым от всего, кроме густой, тяжёлой уверенности. В тёплой, властной темноте объятий Ильи Шейн наконец понял. Он был не просто лучшим. Он был единственным, кто вообще существовал.