D'accord

      «У всех есть недостатки, Пьер, и у тебя тоже. Поэтому никого не осуждай» — говорил мне батюшка, приучая дикого русского отпрыска к толерантной Европе. Поначалу я упирался, пытаясь протащить привычные установки в другую страну, но в тринадцать лет признался себе, что я безоговорочный гей. И старушка Европа стала ближе родной матери России. Тогда-то я окончательно определился где и с кем хочу жить. Мама осталась в видеозвонках из России, а papa принял меня с распростертыми объятиями, гордо демонстрируя новообретенного сына  всем подряд: и близким, и встречным-поперечным.       К моим девятнадцати я знатно офранцузился, возвращая себе русский облик лишь на время коротких поездок к маме. Во Франции русские корни прорезывались во мне только по пьяни — я начинал материться на великом и могучем, с удовольствием и мастерством выдавая многоэтажные матерные конструкции. Протрезвев, я тонул в океане стыда, потому что был типичным задротом-ботаником, обычно красневшим даже при слове «лифчик». Откуда брались витиеватые маты мне самому было неясно. Papa — интеллигентный архитектор, мать первая скрипка Большого театра, старшее поколение что с одной, что с другой стороны, даже слова типа «merde» не употребляло. Поэтому пил я очень редко, а вернее совсем не пил. Последние четыре года точно.       Но встретив Алекси́ понял, что скоро могу покатиться по наклонной и легко сопьюсь. От отчаяния, разбитого сердца и вселенской несправедливости.       Первый раз я увидел его на обряде посвящения. Перваки проходили традиционный обряд, в нашем универе скорее глупый, чем жестокий — простоять полдня со спущенными штанами на одной из оживленных улиц города, сверкая труселями и голыми ногами. И он стеснялся так ярко — покраснел буквально всем телом, напоминая мне самого себя год назад, так же невольно привлекая внимание всех прохожих. Миловидный, тонкий, светловолосый — он показался мне сказочным эльфом, случайно попавшим в мир людей. Вдобавок он немного заикался, из-за чего был немногословен и замкнут. Его хотелось обнять и защищать от человеческой грубости. И хотелось не мне одному. Лекси́ был вечным центром водоворота, безмолвно и неумолимо затягивающим девушек в свою глубину.       Второй раз мы пересеклись в библиотеке, взяв одну и ту же книгу. У него немного косил правый глаз, когда он, тревожно запинаясь, пытался объяснить, что книга ему нужнее. Такой милый.       Третий раз я подстроил сам, подкараулив его возле ворот и по-киношному уронив свои учебники от «столкновения» с ним.       Банальный канон — гей влюбляется в гетеро. И я пошёл таким же банальным путем — предложил ему дружбу. Получил в ответ быстрый взгляд, взмах ресницами в самое сердце, и короткое  «d'accord». ***       — Пьер, ты гей? Когда ты собирался мне об этом сказать? — такими словами встретил меня Алекси́ через пять месяцев нашей дружбы. От волнения он заикался на каждом слове. «М-да, — уныло подумал я, — вот и конец».       А ведь все было так хорошо. Мы, два заучки, ходили вместе в библиотеку, в книжный, по музеям. Разлучались только расходясь на пары, и на сон по домам, да и то не всегда. Несколько раз Алекси́ оставался у меня ночевать, к радости моего отца — он решил, что мы пара. Пришлось провести с ним минорно-просветительную беседу. С того момента, как папá понял, что мои чувства безответны, он стал смотреть на меня с жалостью, а на Лекси́ с надеждой. Что тот оценит его сына и ответит взаимностью. И даже купил надувной матрас, чтобы поощрить наши ночные посиделки.       Вот мы ужинаем вместе на кухне, болтая о своих университетских делах. Папа смотрит на нас так, словно сочиняет речь для нашей свадьбы и готов взять нашу собаку себе, пока мы путешествуем. От его поддержки мне даже немного больно, ведь Лекси живёт в параллельном мире, где мы просто друзья.       Пока не было матраса, я спал на полу, уступив гостю свою кровать. Коварно уступил, ведь она потом пахла Лекси́ и я стыдливо рукоблудил, нюхая подушку, хранящую его аромат.       Я любовался всеми его милыми несовершенствами, прикипая к Лекси́ все сильнее.       Мы были отличными друзьями, пока он не узнал мой самый большой недостаток. Я гомосексуалист.       — Скажи, Пьер, я жду, — Алекси́ нетерпеливо пристукнул ногой. Я кивнул, не поднимая головы и увидел, как он уходит, так ничего мне и не ответив. ***       Сложно пересечься с перваком в универе, особенно если он сам этого не хочет. Лекси́ мастерски избегал наших мест, перестал ходить в столовую и в библиотеку. Я пытался смириться, напоминая самому себе, что план был обречен на провал с самого начала. Пока не услышал разговор девчонок на вечную тему: «Как красавчик, так обязательно голубой!» И главный герой был не я, и не кто-то ещё из знакомых геев, а Лекси́ Коэн собственной персоной. За его имя-то я и зацепился, проходя мимо.       — Никогда бы не подумала, — обреченно вздыхала Ноэль, по которой сохла добрая треть университета. — Я думала, он просто стесняшка.       — Да! Когда он не захотел со мной пойти на свидание, я решила, что он скромный и застенчивый, а он… — вторила ей Мэррон, владелица второй трети сердец универа.       — А представляете лицо Николь? Он ей в лоб сказал, что девочками не интересуется! — эту девушку я не знал, но она тоже была чудо как хороша.       Я завис как допотопный компьютер, перезаписывая эту ошеломляющую информацию о Лекси́ в старые файлы.        Так Лекси́ свой? Почему же он от меня сбежал? Я не его тип, не нравлюсь или даже противен?       «Больше всего на свете я не люблю ложь. Моя мать втайне вышла замуж второй раз, привезла нас сюда, вроде бы просто Париж посмотреть. И оказалось, мы тут навсегда, вливайтесь и привыкайте. А у меня там жизнь была… Дорогой мне человек… Ненавижу её за вранье».       Это была очередная его ночёвка в моем доме. Мы тогда заболтались почти до утра. Говорить открыто под покровом темноты было намного легче и я почти признался ему. Но струсил, чтобы получить ещё немного времени рядом с ним. Получается — зря?       Значит, он мог обидеться на меня за то, что я скрывал свою ориентацию? Он наверняка не понял мои мотивы и посчитал нашу дружбу ненастоящей. Господи, не парень, а королева драмы! Но не будь в нем такое количество недостатков, я не влюбился бы, это точно. Найду его и все объясню. Честно и откровенно. ***       Попытки выловить его в стенах универа оказались безрезультатными. Он превратился в призрак, изредка мелькающий на периферии. Но как только я делал рывок в его сторону, он растворялся в никуда.       В конце концов, я, пообещав старосте его группы конспект самого зверствующего препода, выудил заветный адрес и отправился ловить Лекси́ у него дома.       На подходе к нужному двору я услышал непривычные для этих мест воинствующие крики.       Во дворе открылась ностальгически милая сердцу картина. Гоповатого вида девушка, в фирменном абибасе и с битой в руке на чистом русском языке материла весь свет. Рядом стояли допотопные Жигули, тоже вполне аутентичные, но с французским номерами.       Двор был пуст. Девушка, похоже, переживала экзистенциальный кризис, выплескивая разочарование вселенной с помощью обсценной лексики. Спросить было больше не у кого и я, решительно скрывая дрожащие пальцы в карманах куртки, подошел к ней.       — Простите, мадемуазель, я ищу мсье Алекси́ Коэн, — начал я привычно по-французски и уже готов был извиниться, перейдя на русский, как она ответила. Если бы я не видел ее минуту назад, в жизни бы не поверил, что эта нимфа, с изяществом говорившая на французском, может материться как пьяный сапожник из Вышнего Волочка.       — А зачем он вам нужен? Кто вы? — она легонько крутанула биту в руке, и я явственно увидел заголовки завтрашних передовиц: «Разборки в русской диаспоре! Девушка сломала своему соотечественнику три ребра, выбила зуб и нанесла непоправимый психологический урон!»       — Я его… мгм… друг. И учимся мы в одном университете.       Она посмотрела более заинтересованно и перебросила биту из руки в руку. Я сделал маленький шаг назад.       — Друг? Университет? — она отвела взгляд что-то припоминая. — Ты… как его там… Пьеро?       — Пьер. Пьер Карно. Вы слышали обо мне, мадемуазель?       — Слышала ли я о вас, мсье Карно? — она любовно погладила биту, и я отступил ещё чуть-чуть. — Моё левое плечо не может просохнуть от слез, пролитых на него Лекси́.         Я замираю от надежды — Лекси́ обо мне плакал? Я тоже ему небезразличен?       И тут красавица припечатывает, глядя на меня с презрением: — Мой брат не заслуживает страданий, ёб тебя за ногу, лягушатник.       Последнюю фразу она произнесла по-русски, не меняя ни тона, ни выражения лица. Нежно и оттого особенно страшно. Я оглянулся, просчитывая план побега. Может, стоит прийти к Лекси́ в другой раз?       — Я знаю как найти мсье Лекси́, но почему я должна говорить вам об этом? Может он не хочет вас видеть?       — Я люблю его, мадемуазель, — тихо сказал я, тоже перейдя на русский. Бита дрогнула в ее руке, но лицо осталось невозмутимым. Она оценивающе оглядев меня с ног до головы, цыкнула и с пренебрежением бросила: «Ну, у всех бывают недостатки!»       А потом заорала «Лёха!» так, словно стояла не на улице одного из самых престижных округов Парижа, а где-то в Чертаново. А я подумал: «Черт возьми, какая же чудесная у моего Лекси́ сестра!»       На третьем этаже распахнулось окно, и мой ненаглядный завопил в ответ, абсолютно не заикаясь:       — Хватит горланить, Нина! Мать от нас откажется и выпрет в Россию к бабушке! Я тебе сколько раз…         И тут он увидел меня. Замолчал и попытался нырнуть обратно в глубину комнаты. Но тут уже заорал я, искренне сочувствуя всем соседям-французам этого дома:       — Лёха, я люблю тебя! Несмотря на все наши с тобой недостатки! Прости меня! Будь со мной! Выходи за меня, finalement!       Позади меня хохотала Нина, виртуозно раскручивая биту. Соседи выглядывали из окон, почему-то не решаясь сделать замечание. А Леха смотрел на меня молча, но в его глазах я видел однозначное: «d’accord».