Ep. 5 — Навязчивые идеи

— Шошанна… — захрипел Марсель. Ее пальцы больно давили на кадык. Вот-вот — и хрустнет. В гортани забулькает, он задохнется в собственной крови. — Шошанна… Успокойся… Шошанна! Она резко разжала руки, ее глаза расширились от ужаса, и она вскрикнула. Марсель почувствовал, как она задрожала. Воздух в горле задеревенел. Она быстро соскочила с него. Ее руки ходили ходуном. С улицы подул холодный ночной ветер, больно зацепил открытое окно, и створка громко стукнула о стену. Марсель приподнялся на локтях, прижимая ладонь в груди, как будто это могло помочь ему выровнять дыхание. Он закашлял. — Ты как? — спросила Шошанна, отскакивая на другую половину кровати. Она испуганно поджала колени и прижала к себе скомканное одеяло. — Нормально, — кое-как улыбнулся он, лишь бы успокоить ее. — Прости, — только и смогла выдавить она. — Да ничего, — он потянул ее к себе и обнял, — ничего… Она опасливо прильнула к нему и зажмурила глаза. И он, и она чувствовали — она была уже на грани, еще чуть-чуть, буквально пару секунд, и ей было бы как никогда хорошо. Но он вернул ее, снова забрал к себе, и она опять ничего не получила взамен. — Воды принести? — спросил Марсель. — Да, — ответила она растерянно. — Ага… Он вышел, и она села на кровати, вся мокрая, со спутанными волосами, трясущимися руками. Еще бы чуть-чуть. Его глаза уже посерели, лицо ожесточилось, он ухмыльнулся, он хотел ей что-то сказать и, наверное, уже потянулся за служебным вальтером, но кто-то другой снова позвал ее. Ей было жарко, душно, тесно и пыльно, хотя комната была идеально убранной и внутрь задувал ветер. Сквозняки здесь — вообще не редкость. Здание кинотеатра старое: везде щели, половицы скрипят как кости ветхих старух. После смерти мужа мадам Мимье перебралась сюда и оборудовала себе самую просторную и теплую комнату. В ней же она и умерла, мучаясь агонией. Шошанна заперла эту комнату и больше не открывала. Себе выбрала ту, что поменьше. Она не заметила, как Марсель вернулся. Взяла протянутый стакан, выпила залпом. Он сел на край кровати. Даже одеться не успел. От этого она почему-то неприятно подернулась. — Это… — начал Марсель, и Шошанна знала, что будет дальше: — Опять он? Тебя… замкнуло? «Замыкать» ее начало примерно полгода назад. В толпе прохожих она сначала услышала шум колес, потом хлопок дверцы машины, потом — голос, который раньше не слышала. В ту секунду у нее внутри действительно что-то щелкнуло и упало: глаза застелил черный туман, мозг пронзило эпилептической судорогой, и она еле устояла на ногах, когда кто-то задел ее плечом. Тело поняло раньше, чем сознание: сердце забилось так часто и в ушах зашумело так громко, что среди непривычной гулкой тишины мыслей она успела провернуть, как механизм, только два слова: «Сердечный приступ». Развязка Хичкока: дама мучается сомнениями и давно погребенными страхами, кто-то ужасный стоит позади нее и точит нож, она поворачивается, видит его — и вот испуганные глаза-блюдца, раскрытый в ужасе рот, застывший в горле крик и тело, обмякшее до состояния тряпичной куклы. Она никогда не верила, что можно вот так вспомнить, лишь по голосу, по мягкому тембру и зловещей интонации, и не ошибиться. Ей показалось, что этот человек, чьего имени она тогда еще не знала, смотрел только на нее. Может, он всего на секунду случайно столкнулся с ней взглядами, а может, действительно заметил ее и тоже вспомнил — она старалась не думать об этом, чтобы в приступе очередного наплыва панической паранойи, особенно сильно охватывающей в те ночи, когда Марсель уходил домой, а не оставался с ней, не достать с верхней полки шкафчика заржавевшую бритву и не полоснуть себе горло. От крови внутри невыносимо жарко, не вдохнуть, она плавится, ее слишком много для одного тела, она зудит под кожей и просится наружу. А потом все случилось с Марселем. Ночью патрулировали улицы, и она услышала под окнами чей-то грубый смех и немецкую речь. Это было так громко, что у нее зазвенело в голове. Она оседлала его, и сначала ей было очень хорошо, потому что с Марселем ей всегда было хорошо, расслабилась, закрыла глаза, а когда открыла, то перед ней был уже не он, а кто-то чужой, кто-то знакомый, кто-то с тем самым голосом. Он двигался с ней в ритм, и ей казалось, что она уже на пике, но ее сильно дернули за запястья, и только тогда она увидела, что Марсель задыхается. Как он сказал позже, он не слышал никаких голосов, и вообще, до комендантского часа еще двадцать минут, а у нее очень сильные руки — так и не скажешь, что ей нужна помощь, чтобы поднять бобину с новой пленкой. — Наверное, — ответила Шошанна. Стакан, который она все еще крепко держала, покрылся холодной испариной. — Наверное, я не помню, — она помнила все. — Прости. Он потянулся к ней и неловко обнял. Ее тело было неестественно горячим. Конечно, он не считал все это изменой, это просто болезнь, но с каждым разом удерживать ее становилось труднее: она не слышит его, ее глаза жутким образом стекленеют — он всегда считал, что это только красивая метафора, но когда увидел воочию, ощутил, как волоски на руках поднялись дыбом. — Ничего. Ты в порядке? — это не был вопрос. — Давай спать. Он закинул руку за голову и закрыл глаза. Сон не шел. Она бегло, как бы извиняясь, поцеловала его в щеку, а потом отвернулась, легла на самый край, свернулась калачиком и бездумно уставилась в открытую дверь. Потянул сквозняк, но ей не стало прохладнее. Под ее пальцами его кожа, его гладкие волосы, его шея, его подбородок, его губы. Крови не хватило всего лишь секунды, чтобы раскалить ее добела, заставить вспомнить все и тут же заново забыть. …А потом она впервые убила человека. Не человека, а немца. Нажратый хряк зажал девочку прямо на заднем дворе ее кинотеатра, дышал ей в лицо перегаром от дешевого немецкого пойла, годного только на то, чтобы свиней поить, шептал что-то на своем уродском языке, напоминающим череду отрыжек, а не звуков, и рвал юбку. У нее в кармане рабочего комбинезона лежал небольшой молоточек. Девочку (оказалось, ей было девять) стошнило прямо на вытекшие через пробитый череп мозги, а потом она случайно наступила своей туфелькой на бледную, сероватую в свете ночи уже мертвую руку. Она не выдержала и закричала так, что пришлось закрыть ей рот, и ее стошнило еще раз, потому что фашистская кровь с руки Шошанны попала ей на язык. Бедняжка сорвалась с места, а они с Марселем вычищали брусчатку до самого утра. Если бы не он, у нее не хватило бы сил и времени, чтобы вырыть яму. Она не сказала ему, что ей было достаточно двух ударов вместо шести. Просто немец не сразу отключился, начал пьяно мотать руками, мычать, и его тоже надо было заставить замолчать, вот и все. А она решила перестраховаться. Он, кажется, даже не понял, как умер и кто его убил. Понравилось ли ей? Нет. Возбудилась ли она? Позже, когда отмывалась от крови. Хотелось ли еще? Да. И она посчитала так: минимум душа за каждого, включая себя. Полковники не выезжают на подобные дела, так что на улице появился только гестаповский майор, но у него, видно, хватки совсем не было, ибо он, удовлетворившись беглым опросом соседей, обратно отчалил в свое логово, чтобы не марать руки об явно протухшие за несколько суток кишки рядового, валяющегося, по его мнению, где-то в канаве. Она выбирала тех, от кого тошнило сильнее всего. Лощеные, зачастую пьяные морды. Но ни одна не была похожа на его лицо. Когда Марсель догадался, чем она занимается, то с облегчением выдохнул. Убийство — это же не измена, в конце концов. И потом, это здорово возвращало ее к жизни: она так распалялась, что он оставался с ней на ночь все чаще. Перебарщивать она стала позже. Сначала он даже не понял, что с ней такое, к чему эти новые внезапные жестокие игры, а потом увидел ее глаза. К этому времени она успела собрать троицу. Четвертого, и не абы кого, а лейтенанта, он сам помог ей припрятать. От Сены все равно несет таким зловонием, что трупные разложения никто и не заметит. Смерть такого фрица, они, конечно, не простили: рыскали до победного, пока тело не всплыло, а там под раздачу попали все — все, но не Шошанна. Но он оставался ее недостижимой мечтой, личным удовольствием, которое хотелось вкушать медленно, с упоением. Это кино нужно снять идеально. Марсель предложил ей записать на пленку только ее слова и лицо, но она хотела большего. И она думала, представляла, резала сцены на кадры, готовила аппаратуру. — Слушай, давай прекратим это. Горький кофе больно опустился по горлу, Шошанна пережала фильтр сигареты. Она знала, что этим все закончится: он не даст ей отснять материал. — Ты издеваешься? Он заметил, как ее взгляд, только что бывший задумчивым, стал пустым. Она рассуждала точно о чем-то неприятном: поджала губы, нахмурилась. После их последней ночи они почти не разговаривали: никто не хотел снова заглаживать несуществующую вину. А сейчас она даже не повернулась, как будто могла рассыпаться от любого, даже незаметного взгляду движения, и он глупо рассматривал ее профиль. — Я серьезно. Это опасно, — поспешил объяснить он и подошел ближе. — Я слышал, что у них на фронте все хреново. Говорят, им осталось месяца два, не больше. Давай переждем? Сигарета сломалась пополам, красный огонек обжег кожу ладони. Марсель молчал. Она стиснула челюсти и только сейчас подняла на него глаза, а точнее полые глазницы. — Ты издеваешься надо мной?! — неожиданно вскричала она, отчего он внезапно вздрогнул. — Шошанна… Она выдохнула и снова отвернулась к окну, а потом нервно усмехнулась. — Не хочешь — вали, — уже спокойнее сказала она. — Сама справлюсь. — Да твою мать, что с тобой?! Воздух зазвенел острой тишиной. В этой небольшой импровизированной кухне всегда пахло мокрым деревом и пылью. Он ждал, что она снова вспыхнет, как было всегда, когда они ругались. Огонь в ее глазах значил, что они скоро помирятся — и обязательно в кровати, шепча друг другу грязные пошлые словечки, которые они так любили. Но сейчас она молчала, лицо ее осунулось, и он впервые заметил, какой она стала некрасивой: погасшие темные глаза, еще недавно бывшие зелеными, тонкие бледные губы, серая кожа как будто принадлежала не ее лицу, а только обтягивала череп, проступившие капилляры, но руки — руки были уродливее всего: иссохшие, как у ведьмы, со сломанными ногтями, под которыми навсегда остались частички чужой крови. — Тебе надо завязывать, — мягко продолжил он, надеясь разрезать тишину. — Это все? — Я помочь тебе хочу. Ты себя в зеркало видела? Наконец ее взгляд прояснился, уголки губ поднялись, и он даже на долю секунды успел обрадоваться, а потом заметил: это была не улыбка, а искривленная жестокая линия — неправильный разрез, уродующий лицо. — Уже не нравится? А вот он на меня смотрит и глаз не сводит. Он сжал кулаки и подошел к ней вплотную. Она знала, что переходит черту. В другой раз он бы притянул ее к себе и поцеловал — ревность к ней заводила его. Он любил бороться за нее. — Давай, — с вызовом сказала она полушепотом. Горечь кофе смешалась с густым комком слюны. Через силу ей пришлось сглотнуть, и он увидел, как шевельнулась ее гортань. — Я же заслужила, да? Он терпеливо молчал, сдерживаясь из последних сил. — Сам знал, на что шел, —ответила она. — Мстительница херова. Она засмеялась. — Херова, да. Кому-то же нужно яйца иметь. Она жала педаль терпения до предела, и знала, какой будет конец, потому что хотела его. — Так, может, под него тогда и ляжешь? — выпалил он. За такое она бы раскрошила ему череп, как своему первому, тогда, за кинотеатром, и он бы простил ее, потому что был виноват, но сейчас она превосходит саму себя: — Лягу, если от тебя пользы нет. Он закрывает глаза. Вдох, и задержать дыхание. Давай в обратном порядке: десять, девять, восемь, семь… На пятерке он больно сжимает кулаки и дает ей то, чего она просила. Кровь залила ее тонкий подбородок, губа мгновенно опухла, но зубы остались целыми — он знал, как бить, французское гетто воспитало его, но все-таки не рассчитал силу, и она не удержалась на ногах. Нагло смеется, даже не вытирает кровь и уж тем более не плачет. И в окно не выглянула, когда он ушел — в этот раз навсегда. Она выжидала его очень долго, но терпеливо, и вот, случай подвернулся через три дня — удачное число. Ей не нужно было расстегивать верхние пуговицы рубашки, красить губы и подкатывать юбку. Он давно ее приметил, француженку Эммануэль Мимье, она не звала его. Ему было все равно и на ее глаза, и на ее лицо, и на ее руки — война шла ей, она становилась еще красивее. Нужно было только одно слово, и она произнесла его. — Останетесь? — спросила она вечером, когда он еще раз пришел осмотреть кинотеатр. Фильм, который она будет ставить, его не интересовал. Здесь пахло нагретой пленкой и ее горькими сигаретами. Когда выключался проектор, он все равно продолжал слышать его шум, ставший уже фоновой галлюцинацией. — Да. И она притянула его сама, потому что не могла больше ждать. Они раздеваются нетерпеливо, не прикасаясь друг к другу. К нему не добраться: у него броня из кителя, жесткой рубашки с тугими пуговицами, запонками и еще черт знает чем. Вальтер он убирает сам. Кожаная кобура скрипнула о дерево прикроватного столика. Ей нравится, как он снимает с себя одежду: как шкуру, и смотрит только на нее — смеется, нахально спрашивает, мол, а дальше что? Она отвела его в свою комнату, где обычно занималась сексом с другим мужчиной, которого уже нет в ее мире. Она все делает слишком рвано, быстро, торопится, спешит. В иное время он бы поработал над ее терпением, но сейчас, когда она ложится на кровать и тянет его к себе, ему все равно, что она умеет, а что нет. Он ловит каждое ее движение: как она разводит ноги, поджимает к нему бедра, проводит пальцами по его щекам, глазам, губам. Она несдержанно пробует его — ей нужно все и сразу, она не умеет получать удовольствие. В комнате темно, их тела вылавливает только свет всевидящего уличного фонаря. Она хочет оседлать его, но он прижимает ее локтем к кровати, смотрит и наконец касается пальцами возбужденного клитора. Ей немного страшно, но она предвкушает. Ей нравится то, что сейчас он не целует ее. Она не стонет, но зажмуривает глаза. Смазка течет по стенкам влагалища, и он одним движением проводит от входа до головки. Она молчит, сжимает кулаки. Хочет сдвинуть бедра, но он держит ее колени. Она не хочет просить, и ей невдомек, почему он так медлит. Она смотрит на него с подозрением, но он не отвечает. Легкие поглаживания распаляют все сильнее, она раздраженно ерзает задом, поддаваясь его рукам, цокает, а он даже не дает ей коснуться его. Улица надрывно молчит, ловит каждый звук и приносит им: чьи-то шаги, колеса машин, закрывающиеся ставни. Он ускоряет темп, глаза ее вмиг чернеют, губы приоткрываются, и она резко берет его за руку, тянет, привстает на локтях, хватает за затылок, и только тогда он позволяет ей поцеловать себя. Ей хочется шептать ему все больное, игольчатое, стеклянное, разъедающее, но она заставляет себя заткнуться и сосредоточиться на теле. Он прижимает и отторгает ее, нагло ощупывает и почти не касается, дергает за волосы назад, но и не думает прикасаться губами к шее. Ей все-таки удается сесть ему на колени, и она удерживает его руки над головой, как будто это может хоть как-то помешать ему двигаться, берет член в руки, оглаживает его, размазывает смазку, приподнимается на коленях и наконец насаживается. Она думает: его кровь будет даже не красной, а полупрозрачной, нереальной. Она ничего не слышит, мозг бешено посылает искры-импульсы, чтобы она целовала его сильнее, двигалась быстрее, держала в своих ладонях его жестокое лицо. Ее рваные выдохи, пульс в ушах, шлепки их тел — это тоже галлюцинация. Но в его голове наконец-то тихо. Там больше никто не борется. Он не церемонится с ней: сминает бедра, хватает за запястья, за затылок, за взлохмаченные волосы — так, чтобы ей было больно, навсегда было больно. Ее глаза красные, дикие, она почти себя не держит, отпускает, снова и снова ускоряет темп, откидывает голову назад и наконец замыкает пальцы на его шее. И сознание отключается. Не замечает, что уже не целует, а кусает его, вцарапывается в глотку до крови, давит до предела, его кадык агонически движется под ее пальцами, а он и звука не издает, только смотрит на нее. Впервые она видит его глаза так точно и четко, он не исчезает, он настоящий, перед ней. Она движется все резче, он направляет ее, но ей мало. И когда она экстатично закатывает глаза, когда ее бедра начинают дрожать, а влагалище напрягается, он хрипло говорит: — Шошанна Дрейфус. Два слова, от которых прошибает током. Она медленно останавливается. Секундная пауза — она смеется скользким, липким, холодным смехом. В воздухе повисает запах металла. Что значит ее слово? Пустой звук. Поэтому сначала она молчит. Он прервал ее, обострил чувствительность, и вместо желаемого она получает только вымученность. Сладострастие не обещает наслаждения. — Догадался? — спрашивает она, через боль медленными толчками возвращаясь в ритм. Она и не думает останавливаться. — Ты сомневаешься в моих профессиональных способностях? Он вытянул джокера, когда случайно откопал ее закрытое дело, а потом, наверное, с дьявольской помощью посреди всего Парижа заметил только ее глаза. Она целует его и говорит: — Ни разу. Каждое движение приближает и отдаляет оргазм. Ему даже не нужно ее касаться, она сама идет в руки. Но рядом с ней как в морге: кровь внутри тела течет горячая, спину режет сквозняк, а ее руки жгут то ли холодом, то ли жаром — не понять. — Ну говори, где припрятала? Он переворачивает ее на спину. Ему сложно успокоить свое сердце. — Вот здесь, — откидывает руку в сторону изголовья, приглушенно выдыхая. — Здесь… Ее тихий всхлип поднимает в груди все ужасное и жестокое, чем природа может наделить человека. Война продолжается с новым накалом: он закидывает ее ноги себе на плечи. Под этим углом ей никогда не нравилось, потому что было больно, и она рыпается, дергается, вонзается пальцами ему в руки, от ее ногтей на коже остаются следы. Он заламывает ее и продолжает — ему все равно, как ей. Она позволяет себе совсем чуть-чуть расслабиться, и в ответ на это смирение, ей несвойственное, он движется плавнее, щадит ее. Это не хочется заканчивать. Она смотрит в его глаза, не отпускает его, ее голова в вязком тумане. Его раздражает ее злой взгляд, он хватает ее за руки и переворачивает на живот. Сегодня говорит только комната, и это приказ. Что-то чужое, уродливое, как череп на его фуражке, скрытое, обожженное и прячущееся требует от нее слов, и она тратит все силы, чтобы молчать, не прижиматься к нему, не касаться его, чувствовать его только внутри себя. Она снова всхлипывает, и он зажимает ей рот ладонью — ему тоже хочется, чтобы они молчали. Он путает ее, не дает предугадать себя: то ласкает, искушает, то причиняет боль. Она не понимает, но старается отвечать тем же: кусает, целует, гладит, царапает. Она вслушивается в свои мысли: в них четыре года, четверо убитых и четверо отомщенных, череда пулеметных выстрелов, бомбы, сирены и его голос — тише всех. Сейчас она хочет его слышать, ей нужно его слышать, а он жестоко молчит. Она стискивает зубы, он хватает ее за бока и входит глубже. Ее губы сухие, горячие, он забывает, что она реальна. Она не черно-белая фотография, не острая пропись имени, не чье-то восторженное слово. Ее невозможно любить, и он не понимает влюбленных в нее идиотов. Она колет под солнечным сплетением, бьет, разрывает мозг. Он проводит пальцем по ее рассеченной губе. Кровь ей к лицу. Она берет до конца и себя отдает до конца. Равнозначный обмен. У него сердце стучит бешено, он уже не контролирует, а ее — еще чуть-чуть, и остановится. Если это не бог, то кто это? Разве дьявол щедр на подарки? Она возвращает свое право на него, потому что только она может им обладать. С ним ей не нужны ни молоток, ни лезвие, ни ее собственные руки. — Четверо — твои? — сипло спрашивает он, снова привлекая ее к себе. В горле пересохло, колет и щиплет. — Мои, — шепчет она ему на ухо, выгнувшись в пояснице. Он не сдержался, сорвался, нарушил тишину, и за это будет наказан. Она расщепляет его голос на звуки, вонзает в себя, ее кожа покрывается мурашками. — Вернера за что? — Это который? — Лейтенант. — А. Выбесил меня. — Как мало тебе нужно, — хмыкнул он. Комната опять заставляет его молчать, душит своим тлением. Под ними скрипит кровать, но даже она старается не издавать звуков, чтобы ненароком не выдать себя. Она хватает его за подбородок и не догадывается, что смерть Вернера ничего не значит. Куда важнее ее лицо, красное, с прилипшими ко лбу и губам мокрыми прядями, которые он раздраженно отводит назад, ее руки, вонзившиеся в его плечи, и сдержанные, неровные выдохи. В кинозале шумит проектор, или это только в его голове? Сколько времени они здесь? Париж застыл, под окнами тихо. Она на секунду поворачивает голову в сторону окна и замечает, что оно покрылось испариной — значит, на улице высокая влажность. Или это их дыхание? Стекло наверняка холодное, но сейчас ее пальцы жжет его кожа. Она снова садится на него. Голова кружится, темнота рассыпается. Они скажут: это патология. Я знаю. — Ты слышишь? — она тянет руку к его волосам. Мир замолкает только на секунду. Уличный фонарь гаснет. Синий мир возвращается: тихая спокойная луна, убаюканный ночью Париж, безмятежный Монмартр. Война закончилась только на мгновение. Его сердце сначала чувствует острое лезвие и только спустя секунду подает сигнал мозгу о том, что ему нужно начать болеть. Она не спешит вытаскивать нож, только снова совсем легко касается губами его губ, чтобы после ощутить: та же боль, и тоже у сердца, только печет сильнее. Это порох. Ей он дарит всего одну пулю, а не канонаду, как родителям. Девять миллиметров, навсегда застрявшие между ребрами. Ударно-спусковой механизм двойного действия, магазин вмещает восемь патронов, но этот сейчас заряжен только одним, и тот теперь в девичьей груди. Вальтер P-38 — лучший образец немецкого вооружения ближнего боя. Она думала, это будет страшно, но вышло даже почти не больно. Наверное, спустя время она забыла бы эту боль, как забывают матери, как разрывались их внутренности, когда они рожали своих любимых детей. Он примерно понимал, что его ждет, но все равно был приятно удивлен, как точно она вогнала лезвие. Значит, ему она мстит за себя. Она прижимает руку к груди и ложится на бок, чтобы видеть его глаза. Лицо теряет свою жестокость. Последняя судорога между ног — она кончает, уже когда он вышел. В красном удовольствии у нее подрагивают губы. Из последних сил она требовательно притягивает его руку к себе с одной только целью — услышать, как затихает его пульс. Ей нужно удостовериться. С ножом под ребрами дышать сложно, но ей еще тяжелее — у нее свинец в сердце и струйка крови изо рта. «Мне больно, — хочет сказать она. — Мне так больно». К сожалению, мы умираем только раз, и никто не может погладить нас по волосам и успокоить. Он тоже не может, но возвращает ей ее жест — слабо касается пальцами запястья и считает. Ее горло издало булькающий звук, она хныкнула и скривилась. Они еще не понимают, что это — удовольствие или боль, но каждый наконец выдыхает. Мир вокруг снова шумит, жужжит, требует права голоса на распоряжение жизнью. Его мозг еще работает. Он хочет сказать ей, чтобы она вытянула нож, — так он умрет быстрее, но не может. Последнее усилие воли приходится тратить самому. Кровь хлынула резким потоком. Убийство это и самоубийство тоже, ведь то, в каком состоянии берут в руки оружие, очень похоже на то, в каком держат над собой ржавое лезвие. На лицах багровые реки. Кино не снято, пустая пленка лежит в аппаратной, и никто никогда не проявит ее. Из зала слышатся неестественные голоса фильма, который никто не запускал.