Action! Cut! Fuck!

[Два года спустя] Джон проснулся не от будильника, а от запаха. Глубокого, горьковатого, насквозь пропитавшего спальню аромата свежесмолотых зерен, сведенного в идеальную форму желтой керамической чашки с идиотским смайликом на тумбочке рядом с кроватью. Кофе. Идеальный кофе, который делает лишь один человек на свете. Мактавиш крякнул, протестуя против самого факта пробуждения, и потянулся — позвоночник выдал удовлетворительную серию щелчков. Под веками мелькнула полоска света, и он, наконец, приоткрыл один глаз, потом второй — и нашел источник всего этого утреннего совершенства. Саймон стоял рядом с кроватью, заложив большие руки за спину, наблюдая за ним. В простых серых домашних штанах, сидящих провокационно низко на бедрах, босой и голый по пояс. Светлые волосы, еще немного влажные после душа, падали на лоб небрежными, непослушными прядями, делая его моложе и как-то мягче, что ли. «Мой мужик», — блаженно подумал Джон сквозь вяло утекающий сон, и где-то глубоко в груди что-то заурчало и расправило крылья. Не страсть, не вожделение — хотя и это, чёрт возьми, присутствовало в полном объёме. А что-то огромное, тёплое и окончательное, раздувшееся от глубочайшего удовлетворения. Принадлежность. Вот это слово. — Вставай, Джонни, — прозвучал сверху хрипловатый голос. Музыка, блядь, а не голос. — У тебя встреча в одиннадцать. Прайс будет недоволен, если его любимчик опоздает из-за того, что не смог отлепить задницу от матраса. — Мрррф, — блестяще парировал Джон и, вместо того чтобы вставать, стремительно выкинул из-под одеяла руку-ловушку, вцепился в поясок тех самых запрещенных цензурой штанов и рванул на себя. — Ещё пять минуточек, мам. Ну, пожа-а-алуйста. Самый последний сладкий сон! Райли, конечно, не упал — слишком массивная и крепко укоренившаяся в реальности туша, чтобы так просто завалить одним вероломным рывком. Но он позволил себя перетянуть, обрушившись на кровать и на Джона всей своей солидной, тёплой тяжестью. Мактавиш фыркнул, выбив из себя воздух, но тут же обвил его ногами, как удав, вцепился руками намертво. Взял в плен. — Ты уже не спишь, — безнадежно констатировал Саймон. — В деталях не копайся, — буркнул Джон в его шею. — Целуй меня лучше. Райли опустил голову, и их губы мягко встретились в медленном, ленивом поцелуе. Мактавиш вдохнул запах мятной зубной пасты, запустил руку во влажные волосы и зарычал от наслаждения где-то глубоко в горле. — Кофе остынет, — пробормотал Саймон через минуту, отрываясь от него — впрочем, не слишком охотно. — Плевать на кофе, — фыркнул Мактавиш, потянувшись следом, пытаясь ухватить его губы снова. — У тебя встреча. — Плевать на встречу. Джон резко перевернул их — не без усилия, чертов тяжеловес! — и оказался сверху. Саймон лежал теперь под ним, растрёпанный, с потемневшими глазами, и смотрел с этим своим вечным спокойствием. — Ты охуенно красивый по утрам, знаешь? — промурлыкал Мактавиш, проводя ладонями по мускулистой груди, нарочно задевая пальцем холодную металлическую штангу в соске. Тело под ним напряглось, руки Саймона уверенно легли ему на бёдра. Джон застонал тихо, поерзал на нем, и сразу же почувствовал твердый однозначный ответ. — Видишь, — победно констатировал он. — Ты тоже хочешь. — Ты опоздаешь, — упрямо повторил Райли, но это уже звучало как ритуальный отказ, последняя попытка воззвать к призраку здравого смысла. Здравого смысла у Джона в помине не было. Его мозг уже благополучно передал управление более мотивированным органам. — Тогда поторопись, — ухмыльнулся он и, нагнувшись, укусил Саймона за сосок. Райли тихо зашипел, дернулся и перевернул их обратно. Придавленный его большим теплым телом Джон засмеялся — довольный, счастливый, по уши влюбленный — и подумал, какое же, блядь это счастье просыпаться вот так. Его руки тут же пролезли под резинку штанов Саймона, вцепились в упругие мышцы задницы, притягивая его ближе. Он выгнулся всем телом, прижимаясь, притираясь к его уже очевидно возбужденному члену сквозь тонкую ткань. — Давай, детка, — прошептал он с наглой ухмылкой. — Проведем эти пять минут с пользой. — Невыносимый, — проворчал Саймон, но уже тянулся к тумбочке за смазкой. Мактавиш издал победный звук, радостно стянул с себя боксеры и раздвинул ноги, уже чувствуя, как разливается по позвоночнику напряженное предвкушение и сжимается сладкой судорогой живот. Они трахались вчера вечером, так что его тело помнило, принимало без сопротивления, с готовностью растягиваясь — сначала настойчивые пальцы, а потом и член Саймона, заполнивший его до самого предела знакомым драгоценным весом и жаром. Мактавиш выдохнул со стоном, впиваясь ногтями в его плечи. Это никогда не переставало быть потрясением. Эта абсолютная, физическая полнота, чувство, что всё встало на свои места. Не метафизически, а буквально — в самом его нутре. Они не замирали в экстатическом созерцании. Райли сразу начал двигаться — не яростно, не с отчаянием, а с глубокой, размеренной, неумолимой ритмичностью. Это был не шторм, а прилив — мощный, предсказуемый, затягивающий. Джон обхватил его ногами за спину, подстроился под этот ритм, отзываясь на каждый толчок встречным движением бёдер, тихими хриплыми стонами. Он неотрывно смотрел на Саймона — это было его правилом, его навязчивой идеей. Он должен был видеть. Райли ускорился. Его дыхание стало громче, прерывистее. Мышцы на плечах и животе напряглись, как толстенные тросы. Вот, вот оно — начинается. Огонь. Не сразу — как будто из самых глубин. Не вспышка — медленное, уверенное разгорание. Сначала — крошечная точка где-то в самой сердцевине зрачка, как огонек спички в темной комнате. Потом она расползалась, заливала карий цвет тёплым, живым, золотым свечением. Его взгляд терял фокус, становился стеклянным, брови чуть сдвинулись, губы приоткрылись в полусдержанном, едва слышном стоне. Джон ловил этот момент, пожирал его глазами, как самый вкусный на свете деликатес. Это была его награда. Его доказательство. Не слова, а животная физиология, которую Саймон не мог подделать, даже если бы захотел. Немой крик чистой физической истины. В этот миг он был здесь. Полностью. Без масок, без ролей. Просто мужчина, теряющий контроль в объятиях другого мужчины. И этот огонь горел только для него. Саймон дёрнулся в последний, самый глубокий толчок и кончил первым, глухо, сдавленно выдохнув ему в шею, всем телом вдавливая Мактавиша в матрас. А Джон, пойманный в тиски этих последних, судорожных движений внутри, тут же отдался собственной сладкой, выворачивающей наизнанку волне, бесшумно, с приоткрытым в жадном стоне ртом и глазами, полными этого украденного, драгоценного огня. Тишина, наступившая потом, была густой и сладкой, как мёд. Саймон обмяк на нём, тяжёлый и потный, а Джон обнял его, запустив пальцы в волосы, и просто дышал, чувствуя, как бьются в унисон их сердца — сначала бешено, потом всё медленнее, успокаиваясь. Наконец, когда дыхание более-менее выровнялось, Саймон приподнялся, выскользнул из него с мягким, влажным звуком. Он замер на мгновение, глядя на Джона сверху вниз, и в его взгляде уже не было огня, но было что-то другое — тёплое, усталое, глубоко удовлетворённое. Джон блаженно улыбнулся и потянулся к столику, обхватил ручку любимой кружки, сделал большой, жадный глоток — и скривился. — Фу, — сообщил он с упрёком. — Он мёртв. Совсем. Холодный и грустный. — Ты сам его убил, — хмыкнул Саймон, натягивая штаны. — Затянул меня в постель. — Твоя вина, — парировал Джон. — Соблазнил меня. Райли покачал головой, забрал у него кружку и направился к двери, чтобы совершить утреннее чудо во второй раз. Едва он потянул за ручку, как в образовавшийся проём, будто пушечное ядро, влетело лохматое, ушастое безумие цвета пыльной пшеницы. — А-а-а! Нападение! — завопил Джон, но было поздно. Соуп, четвероногая помесь бог знает чего хрен знает с чем, прорвался мимо Саймона, визжа от восторга и в следующее мгновение уже запрыгнул на кровать, без всякого сомнения в своём праве на утренние нежности. — Ой, бля! — Мактавиш не успел прикрыться, как двадцать килограммов неудержимого собачьего энтузиазма обрушились ему на грудь — носом, лапами, всем своим пшеничным существом, требуя внимания, признания и, желательно, почесушек. — Соуп, ты дурной! Слезай немедленно! Соуп, разумеется, и не думал подчиняться. Вместо этого он принялся яростно вылизывать лицо Джона, молотя хвостом по воздуху и создавая тем самым ощутимый бриз. Саймон смотрел на них из дверей с выражением вселенской, стоической терпимости. Он давно привык. Привык к тому, что их кровать по утрам периодически подвергается собачьему штурму. Привык к шерсти на простынях. И к тому, как Джон демонстративно прогоняет лохматого оккупанта, но сам при этом уже обнимает его, запуская пальцы в густую шерсть. — Кто тут у нас хороший мальчик? Кто самый ушастый мальчик на свете? — сюсюкал Мактавиш, наглаживая Соупа, который немедленно завалился, подставляя живот — соблазнительную, мягкую мишень для тисканья. Саймон покачал головой и вышел, прикрыв за собой дверь, оставив Джона на растерзание зверю. А тот был совсем не против. Он снова откинулся на подушку — Соуп тут же устроился у него под боком, тяжёлый, тёплый, совершенно уверенный в том, что его место именно здесь. Джон обнял его одной рукой и закрыл глаза. Вот оно. Абсолютное, немудрёное, шершавое счастье. Он лежит в разгромленной постели, от которой пахнет сексом. Тепло разливается от места, где только что был Саймон, по всему телу. Мерное сопение довольного пса. Ожидание свежего кофе. Никакой тревоги. Никаких «а что, если». Просто — утро. Его утро. Их утро. Охуенное, сука, утро.

***

Наконец, поддавшись далекому, но настойчивому зову свежего кофе, Джон заставил себя оторваться от матраса и сполз с кровати. Натянув брошенные на пол боксеры, он босиком побрёл по прохладному паркету на кухню. Соуп, потеряв живую подушку, тут же помчался следом, носом тычась в его голые пятки, явно намекая, что пора уже порешать вопросы с завтраком. Саймон стоял у плиты — помешивал омлет, следил за джезвой — и выглядел при этом так блядски красиво, что у Джона перехватило дыхание и рот заполнился слюной. А в углу, на своей подстилке, лежал Гоуст, их второй пес. Чёрный, гладкошерстный кобель внушительных размеров, с умными, спокойными глазами цвета тёмного янтаря. В отличие от своего лохматого и вечно взбудораженного «брата», Гоуст никогда не носился как угорелый, не штурмовал кровати и вообще предпочитал держаться отдельно от суеты, но за Саймоном таскался как тень. Видишь Райли — значит, где-то в радиусе трех метров найдется и этот четырехлапый сталкер. Молчаливое обожание без истерик и демонстраций. Впрочем, Соуп обожал Саймона ничуть не меньше — просто делал это громко, восторженно и всеми средствами, что у него были в наличии. — Утро, Гоуст, — поприветствовал Джон. Пёс скользнул взглядом в его сторону — оценивающе, спокойно — а потом снова повернул морду в сторону Саймона. Дескать, с тобой-то всё понятно, а вот он — предмет высшего интереса. Соуп тем временем уже крутился у ног Райли, выписывая хвостом восьмёрки и излучая всем своим существом надежду на падающую с небес вкусняшку. — Угомонись, — сказал тот ровным голосом, и — о, чудо! — пес тут же успокоился, улегся рядом, но продолжал смотреть глазами, полными безграничной преданности и немого укора: «Как ты можешь быть таким жестоким со мной?». Джон каждый раз поражался этой чертовой магии. Как этот человек одним только тоном мог укротить этот ушастый вихрь энергии. Было в этом что-то сверхъестественное. Саймон закончил свое колдовство и поставил перед Джоном его завтрак — идеальный воздушный омлет с сыром и зеленью и новую, дымящуюся кружку экстренной помощи только что проснувшимся. Сам опустился на стул напротив, откинувшись на спинку. Гоуст почувствовал сдвиг в силовом поле вселенной, тут же поднялся со своей подстилки и, неспешно, с достоинством, пересёк кухню. Устроился прямо у ног Саймона, аккуратно положив свою тяжёлую, благородную голову ему на ступню. Рука Райли сама потянулась вниз, привычным движением нашла пространство за ухом пса и принялась методично его почёсывать. Гоуст издал глухое, довольное урчание и прикрыл глаза, погружаясь в нирвану. Джон наблюдал за этой милейшей сценой и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Псов они завели почти сразу после переезда полтора года назад. Это был странный, ничем не мотивированный порыв со стороны Саймона. Они сидели вечером в ещё почти пустой гостиной их нового дома, пили вино, и Райли, глядя в темноту за окном, сказал ровным голосом: «Давай заведем собаку». Мактавиш аж поперхнулся, чуть не заляпал свою новую — еще ничем не заляпанную — футболку. Не потому, что был против — Боже, конечно нет! — а потому, что это прозвучало так… лично. В этом предложении не было ни капли расчёта. Ни намёка на «тебе это понравится, Джонни». Это прозвучало как то, что понравится самому Саймону. Как странное желание, сформулированное им от своего собственного имени, как внутренняя потребность — как будто он сам захотел чего-то для их общей новой реальности. Он согласился моментально, как будто боялся, что Саймон передумает. Они поехали в приют в тот же уик-энд. И нашли гиперактивного ушастого дурачка, который сразу же прыгнул на Джона и облизал ему всё лицо… — Этого, — сказал Мактавиш, смеясь. — Беру этого. …и чёрного, молчаливого великана в дальнем углу, который лишь поднял голову при их появлении, оценил долгим, непроницаемым взглядом — и снова её опустил, демонстрируя полное равнодушие ко всему миру, кроме, возможно, миски с едой. — И этого, — сказал Райли. Они взяли обоих. И назвали их так, как назвали — почти в шутку, которая перестала быть шуткой в первую же неделю. И Джон теперь часто ловил себя на мысли, что в этой абсурдно-идеальной паре собак он видит что-то вроде благословения. Одобрения свыше. Или, по крайней мере, потрясающую шутку вселенной.

***

После завтрака Джон принял душ, смыл с себя остатки утренней лени, оделся во что-то презентабельное и уехал — на встречу с Прайсом, который, судя по всему, успел выдохнуть после своего охуенно успешного последнего фильма и уже придумывал, во что бы еще вписать своего нового «любимчика». А Саймон, чмокнув его на прощание в щеку, остался дома с парой собачьих морд. Закрыл за ним дверь, убрал посуду, выпустил псов во двор — Соуп тут же рванул исследовать вселенную, Гоуст степенно занял свой наблюдательный пост у крыльца — и снова растворился в этом тихом, выстроенном до миллиметра быте. Так теперь было всегда. Примерно год назад Саймон Райли сделал то, чего от него никто не ожидал. Он просто… закончил. Отыграл последнюю сцену последнего — восьмого — сезона своего бесконечного сериала, снял балаклаву Гоуста в последний раз — и не подписал новый контракт. Без громких заявлений, скандалов или прощальных интервью, где он молчал бы загадочнее обычного. Отработал своё, поблагодарил команду и вышел из кадра. Голливуд, разумеется, оживился. Предложения посыпались как из рога изобилия. Большие фильмы, престижные драмы, камео в блокбастерах. Агент звонил каждый день, сначала вдохновлённо, потом всё более истерично, почти плача — «Саймон, это же Джеймс Кэмерон, блядь!». Режиссёры, давно мечтавшие заполучить «этого вашего загадочного Райли» в свои проекты, слали сценарии прямо на домашний адрес, как любовные письма. Мир был готов открыться перед ним шире. Саймон вежливо отказывался от всего. Он не устал, не выгорел, не собирался «искать себя» и открывать студию йоги. Ему просто больше не нужен был суррогат. Зачем тратить силы на то, чтобы изображать чужие страсти на съёмочной площадке, когда у него дома шёл самый сложный, самый интересный и бесконечно длящийся сериал из всех возможных? «Саймон Райли, живущий с Джоном Мактавишем». С одним-единственным, но невероятно требовательным, соавтором и двумя шерстяными, вечно голодными статистами, которые норовили сожрать реквизит. Его собственный проект — от начала до конца. И для него, перфекциониста и контрол-фрика до мозга костей, не могло быть задачи увлекательнее, чем оттачивать эту реальность до идеала. Он больше не был обязан носить маску по контракту. И он её снял. Но вместо того, чтобы открыть миру, наконец, своё прекрасное лицо, он просто… спрятался. Свёл публичную жизнь к минимуму, исчез с радаров и из соцсетей, стал редкой новостью и ещё более редким гостем где бы то ни было. Стал призраком по-настоящему — неуловимым, существующим лишь в слухах и на старых фотографиях. Его мир сузился — и при этом стал бесконечно плотнее — до стен их дома, до леса за забором, где они гуляли с собаками, до книжного магазина в городе и кухни, где он экспериментировал с рецептами. Так что теперь у Джона Мактавиша, номинанта на «Оскар» и восходящей звезды Голливуда, был идеальный домосед-муж. Тот, кто не просто поддерживал, а выстраивал реальность вокруг него так, чтобы в ней можно было дышать. Кто варил по утрам кофе, от которого просыпалась душа. Кто встречал его — выжатого, злого, перевозбуждённого или просто пустого — вечером у двери и уводил на кухню, где на столе уже дымился восхитительно вкусный ужин. Кто мог часами слушать его истерики про продюсеров, кивая в нужных местах, а потом выдать убийственно точный и циничный разбор ситуации, после которого всё вставало на свои места, и мир снова становился управляемым. Это была не игра на публику. Это была их приватная, отточенная до совершенства экзистенциальная рутина. И Джон цеплялся за неё, как за спасательный круг. Но Саймон не превратился в декор или машину по производству уюта. Освободившееся от съёмок пространство в его голове тут же заполнилось новой напастью. Он стал писать. Оставив позади горы чужих сценариев, он сел и начал создавать свои. И то, что выходило из-под его пальцев, повергало Джона в лёгкий шок. Это были плотные, многослойные, сложные, как паутина, психологические драмы. Истории о предательствах, которые случаются не по злобе, а по инерции. О тихой тоскливой ярости, которая годами копится под ребрами, пока не начинает выжигать все вокруг. О любви, которая ощущается не как спасение, а как медленное добровольное самоубийство. О молчаливых травмированных мужчинах и о женщинах, собирающих свою идентичность по осколкам. Джон читал его наброски и охреневал. От мастерства. От пронзительности. От той леденящей точности, с которой Саймон вскрывал эмоциональные нарывы своих персонажей. Как будто держал в руках не текст, а чью-то оголенную нервную систему. И он не мог понять — как, блядь? Как человек, который сам, казалось, обходился минимальным набором простейших, понятных реакций, мог так виртуозно, так точно и больно описывать всю эту палитру человеческих мук? Как можно знать карту боли, никогда не ступая на её территорию? Но Саймон их понимал — как вирусолог понимает вирус. Не проживая заражение, он знал его структуру, пути распространения, симптомы. Он скрупулезно изучал человеческие реакции всю жизнь, разбирал, как механизмы. Видел причины и следствия, все шестеренки и рычаги, из которых собирается гнев, отчаяние, тоска. Знал, куда нажать, что перерезать, чтобы всё посыпалось. И умел назвать и переложить это на слова так точно, что становилось не по себе. Его проза была бесстрастной, как отчёт паталогоанатома, но от этого — ещё более пронзительной. Это было не проживание, а препарирование чувства, и в этом вивисекционном мастерстве была своя, леденящая красота. Мактавишу иногда казалось — нет, он почти был в этом уверен — что Саймон не стал писателем. Он играл в писателя. Это была его новая великая роль. «Саймон Райли, талантливый затворник, создающий шедевры на уединённой вилле». Со своим дресс-кодом — домашние штаны, растянутая футболка. Своими ритуалами — утренний кофе, вечерняя корректура, четкое расписание работы. Своим реквизитом — ноутбук, специальная программа для написания сценариев. Безупречно собранный, эстетически выверенный до мурашек образ творца. Возможно, для него это был просто новый уровень симуляции: не изображать чувства на камеру, а конструировать их на бумаге. Создавать идеальные, выверенные модели человеческих драм, чтобы потом… что? Наблюдать, как они оживают в чужих руках? Как другие актёры будут ломать голос и рыдать над текстами, которые он написал, не моргнув глазом? Или просто чтобы доказать самому себе, что он может? Что нет такой человеческой эмоции, такой душевной конструкции, которую он не мог бы разобрать, изучить и собрать заново — уже как произведение искусства? Была ещё одна рукопись. Особенная. Скрытая под ничем не примечательным названием «Проект М». Саймон никогда специально не прятал её — он просто не афишировал её существование. Но для Джона, чьё любопытство к творчеству партнёра было всепоглощающим и немного болезненным, это, конечно, не могло считаться преградой. Он наткнулся на неё случайно. Саймон вышел на прогулку с собаками, а у Джона в голове засела какая-то дурацкая, старая песенка. Слова вертелись на языке, но никак не выстраивались в строки. Вспомнить — было делом принципа. И ноутбук Райли оказался под рукой. Через пару кликов он уже не помнил ни про какую песню. Это был сценарий. Нет, не просто сценарий. Это было письмо. Длинное, подробное, болезненно откровенное признание, замаскированное под диалоги и ремарки. Исповедь, разложенная по сценам. Чувства, раздетые до голой, трепещущей структуры. История шотландского сапёра с взрывным характером и тёмным прошлым, которого судьба заносит в мрачный, дождливый английский городок, где он сталкивается с местным призраком — молчаливым, закрытым, как банковский сейф, владельцем старой оружейной лавки. Мужиком, за чьей маской равнодушия скрываются военные шрамы и тихая, всепоглощающая ярость на весь белый свет. Это была их история. Точнее, её дистиллят, отраженный в кривом зеркале альтернативной вселенной. Не Гоуст и Соуп, не Саймон и Джон, но… их суть. Их динамика. Дерзость, натыкающаяся на непробиваемую стену. Попытки докричаться до того, кто, кажется, разучился слышать. И медленное, мучительное, невозможное сближение, построенное не на словах, а на действии, на жесте, на молчаливом, отчаянном понимании, которое пробивается сквозь броню, как вода сквозь камень — неспешно, неотвратимо, стирая всё на своём пути. Джон прочёл первые двадцать страниц на одном дыхании, с растущим комом в горле. Это было как смотреть на себя со стороны, но в гротескном, гиперболизированном зеркале, которое показывало не внешность, а самую сокровенную, спрятанную под рёбрами правду. Каждая реплика его персонажа отзывалась знакомым эхом — таким гулким, что мурашки бежали по коже. Это был его голос, его юмор, его ярость, его дурацкая уязвимость, вытащенные наружу и уложенные в строки с пугающей, почти насильственной точностью. А персонаж Саймона… это было беспощадное, жестокое даже исследование самого себя. Взгляд изнутри на его собственную вымерзшую крепость. И желание — нет, потребность — быть из неё вытащенным. Взломанным. Разрушенным до основания. Кем-то настырным, ярким, назойливым, как солнечный луч в тёмной комнате, не дающим спрятаться за привычной тенью. «Проект М». Мактавиш. Саймон создавал эту роль для Джона — из него самого. Вытачивал, как дорогой клинок. Каждый поворот сюжета, каждая деталь персонажа — всё кричало: «Это для тебя. Только ты. Ты один сможешь это вынести, прожить, выкричать. Я знаю, на что ты способен. Вот твоя гора, самая высокая. Взойди на неё. Докажи. Мне. Себе. Всем». С того дня у Джона появился новый, сладкий и мучительный ритуал, почище любой наркозависимости. Он стал долбаным шпионом в собственном доме. Украдкой, когда Саймон уходил в душ или сидел с книгой в кабинете, Джон подползал к ноутбуку, как змея, открывал священный файл и сверял — не прибавилось ли страниц? И если прибавлялось — он читал. Тайком. Жадно. Залпом. Словно глотал чистый, неразбавленный адреналин. Сердце начинало колотиться где-то в висках, пальцы холодели, а в животе скручивалась пружина дикого, нетерпеливого восторга. Он ловил каждую намеченную сюжетную ветку, каждый намёк на развитие персонажа, и его руки буквально чесались от желания всё это сыграть. Он уже мысленно примерял на себя реплики, проигрывал сцены, представлял, как будет произносить эти монологи, которые были вырваны прямо из его нутра. Это была не просто потенциальная роль. Это был ключ. К голове Саймона. К тому, как он видел их. Как он брал их боль, их нелепое, собачье, залитое утренним кофе счастье, их быт, полный шерсти и погрызенной мебели, и переплавлял всё это в историю. Как алхимик, превращающий свинец воспоминаний в золото драматургии. Джон ждал продолжения с нервным трепетом азартного игрока, поставившего на кон всю свою жизнь. Каждая новая сцена, выуженная из файла, была для него не просто текстом. Это была порция их общей правды, пропущенной через фильтр гения Саймона Райли и поданная ему в виде самого дорогого на свете подарка — вызова. Вызова сыграть самого себя так, как видел его тот, кто знал его лучше всех. Довериться полностью. Отдать свой талант, свои нервы, свою еще не до конца зажившую душу в те руки, которые знали их устройство лучше, чем он сам. Это было бы высшей точкой их странного союза. И Джон дрожал от нетерпения и ужаса при одной этой мысли. Это была нездоровая, навязчивая, восхитительная дрожь. Чувство, будто тебе подарили ключ от сокровищницы, но разрешают заглядывать туда только украдкой, по одному алмазу за раз. И каждый новый кусочек текста, каждая строчка диалога были для него драгоценнее любой награды. Он ни разу не признался Саймону, что знает. Не спрашивал, когда тот закончит. Просто воровал страницы и ждал. С трепетом, с благодарностью, с какой-то дикой, щенячьей преданностью. Потому что в этом сценарии, в этой титанической работе, которую Саймон проделывал в тишине их дома, Джон видел нечто большее, чем просто творческий процесс. Он видел форму любви. Самую сложную, самую выверенную, какую только мог предложить Саймон Райли. Любовь, переплавленную в слова, в сюжет, в идеальную роль для единственного в мире актёра, достойного её сыграть. Для него.

***

А около трех месяцев назад Джон нашел еще кое-что. Кое-что, что перевернуло все его аккуратно собранные за два года представления о мире с ног на голову. Тем вечером они сидели вдвоем на большом диване в гостиной. Мактавиш развалился с планшетом в руках, закинув ноги Саймону на бедра, как будто так и надо, а тот пристроил на них ноутбук. Гоуст лежал, свернувшись чёрным клубком, в углу комнаты, и изредка приоткрывал один глаз, проверяя, на месте ли его люди и не случилось ли апокалипсиса. Соупа не было слышно — знак тревожный и подозрительный. Значит, он где-то творил тихое, но масштабное зло. Джон листал очередной сценарий, который прислал Грейвз. История была неплохой — политический триллер, умный, напряжённый, в меру зубастый. Роль — сочная, с мясом, с эмоциями. Такая, в которую раньше он бы вцепился зубами, не раздумывая. Но пока он читал, в голове уже звучал ровный, холодный, безапелляционный голос внутреннего Саймона. Он безжалостно резал текст на части: здесь клише, тут диалог для идиотов, вот это мотивация из серии «потому что так надо по сюжету». Джон почти физически ощущал, как Райли морщится — даже не глядя на него. Мактавиш уже знал наверняка: Саймону это не понравится. А если не понравится Саймону, то он играть не будет. Даже если контракт был очень соблазнительный. Он больше не был тем голодным щенком, который хватал любую брошенную кость. Теперь он был разборчивым хищником. И выбирал только то, что прошло бы через беспощадный и безупречный фильтр Саймона Райли. Из глубины дома донесся громкий, звучный грохот — какая-то мебель пала в неравной схватке с гравитацией. Они подняли глаза от своих экранов, встретились взглядами. — Соуп, — сказали в унисон, без тени удивления. Саймон вздохнул и встал, оставив ноутбук на диване. — Я посмотрю, — сказал он и вышел из гостиной. Его шаги растворились в коридоре, сменившись приглушённым, усталым ворчанием: — Ну, Соуп, что ты опять натворил? Джон остался один. Его взгляд немедленно притянулся к ноутбуку. Искушение было слишком велико. Всего один быстрый взгляд. На ту самую, священную папку «Проект М». Он жаждал новых страниц, как наркоман — дозы, с сухостью во рту, зудом под кожей и жгучим, сладким предвкушением. На экране был открыт текстовый редактор, но это был не «Проект М». Это был другой файл — TF141_draft_v7. Джон пробежался глазами по тексту. Что-то грязно-военное. Сцена, где команда из четырёх человек пробивалась через захлебывающийся огнем город, заполненный террористами. Короткие реплики. Рваный ритм. Решения, принимаемые на инстинктах и крови. Это было мастерски. И до боли знакомо. Будто Саймон взял самую суть их старого сериала, выжал из неё весь голливудский сироп, пафос и геройскую показуху — и оставил только голую, потную, смертельно опасную правду. Без музыки. Без красивых речей. Только выбор и его цена. Это было переосмысление. Возведение в абсолют. Джон заставил себя отвлечься от чтения — его цель была другой. Он ткнул курсором в боковую панель проводника, где горел список файлов. Прокрутил вниз, ища заветное название. И остановился. Его внимание привлек самый последний файл — в самом низу списка. Среди множества длинных рабочих названий он выделялся коротким и простым — logs. Как будто системный файл. Журнал ошибок. Совершенно неинтересно. Джон кликнул. Файл был огромный, на тысячи строк. Простой текст, даже без форматирования, разделенный только отступами на блоки. Вверху каждого — дата и время, а под ней — строчки. Короткие, длинные, пункты, списки. Джон проскроллил вниз. Даты менялись. Похоже, это был дневник Саймона Райли. Первые записи — больше десяти лет назад. Запись от [Дата], 22:00. Объект: Режиссёр N Ситуация: Конфликт на площадке из-за трактовки мотивации персонажа. Наблюдаемая реакция: Покраснение кожи лица и шеи, использование категоричных формулировок («я вижу это иначе», «это противоречит духу персонажа»), отказ рассматривать компромиссные варианты. Реакция основана не на рациональном несогласии, а на восприятии критики как посягательства на авторский контроль и видение. Задействован механизм защиты эго. Первичная цель — не найти лучшее решение, а отстоять свою позицию. Использовать: Прямая конфронтация неэффективна. Необходимо дать время на «остывание» (15-20 минут). Затем переформулировать моё предложение как развитие его идеи («Если исходить из вашей трактовки духа персонажа, то не будет ли логичным, если он…»). Запись от [Дата], 22:00. Объект: Актер M Ситуация: Неформальное общение в павильоне после съёмок. M рассказывает анекдот про режиссёра. Наблюдаемая реакция: Громкий смех, хлопки по коленям, установление лёгкого физического контакта (похлопывание по плечу). Демонстрирует потребность в социальном одобрении и укреплении связей внутри группы через юмор. Смех служит инструментом для создания атмосферы «своих». Поведение направлено на снижение иерархических барьеров. Использовать: Для поддержания положительного рабочего климата достаточно минимальной обратной связи: кивок, сдержанная улыбка, короткий подтверждающий звук («хм»). Активное включение в подобный юмор не требуется и может быть контрпродуктивно, создавая ложные ожидания дальнейшего неформального общения. Все записи начинались одинаково — Запись от [Дата], 22:00. И даты не прерывались. Саймон писал каждый день. Как метроном. Как дыхание. Иногда — большие разборы в несколько абзацев. Иногда — две строки. Иногда — одно предложение. Часто он писал просто — «ничего интересного», но даже это повторялось с упрямством человека, который не может позволить себе не зафиксировать день. Никаких «я чувствую». Никаких «мне больно» или «я счастлив». Наблюдения. Выводы. Корректировки. Не дневник — рабочая тетрадь. Лабораторный журнал. Протокол. Он записывал всю свою хренову жизнь. Каждый день. Десять лет. Руки внезапно задрожали — нихуя себе находка. Джон сглотнул, заставил себя дышать ровно. И, разумеется, полез искать записи о себе. Он должен был знать. Запись от [4 года назад], 22:00 Объект: Дж. М. Ситуация: Новый актер на роль сержанта Соупа А дальше шла огромная простыня текста с детальным, хладнокровным — и местами унизительным — разбором его, Джона, реакций, паттернов поведения и особенностей игры. …Выражение лица: Преобладают макровыражения (широкие улыбки, гримасы концентрации). Контроль над микровыражениями низкий… …Навязчивый зрительный контакт для установления связи… …Демонстрирует сырую, неотшлифованную технику. Сильная зависимость игры от сиюминутного эмоционального состояния… …Обладает высоким потенциалом энергетической отдачи и харизмы, что соответствует требованиям роли… …Низкий уровень внутреннего контроля… Отсутствие технического фундамента, позволяющего воспроизводить результат… Мактавиш криво усмехнулся, листая дальше. В дальнейших записях он появлялся все чаще. Саймон отмечал его прогресс, быструю обучаемость и искренность реакций. Подчеркивал чрезмерную эмоциональную амплитуду. Собирался использовать его потребность в одобрении для стимуляции. Джон выдохнул через нос — резко, с силой, выталкивая из себя этот ком ледяной, аналитической грязи. Ладно. Это он ещё мог пережить. Увидеть себя разобранным на детальки в самом начале пути. Узнать, что его «искренность» и «эмоциональность» были для Саймона просто набором сырых, неотлаженных параметров, которые нужно было настраивать. Это было больно, унизительно, но… в рамках их ебаной реальности вполне укладывалось. Но самое страшное — было впереди. Он прокрутил дальше, с нарастающей паникой ища день их первого секса. Запись от [Шестой сезон, съемки сцены первого секса Гоуста и Соупа], 22:00 Объект: Дж. М. Ситуация: Критический сбой во время съёмок сцены физической близости, мышечные зажимы, потеря концентрации, неестественность движений. Рабочая гипотеза: Паттерн указывает не на недостаток техники, а на действие внутреннего психологического блока. В рамках применяемого метода погружения формируется аутентичное влечение к моему персонажу (Гоуст). Однако М. неспособен провести чёткую демаркационную линию между ролью (Гоуст) и её исполнителем (я). Влечение, допустимое и необходимое в рамках сценария, становится неразрешимым внутренним конфликтом при попытке его физической реализации с коллегой-мужчиной. Желание вступает в противоречие с личностными установками, порождая когнитивный диссонанс. Результат — психосоматический блок, парализующий исполнительскую функцию. Решение: Предложил сексуальный контакт для легализации части желания, соотнесенной с актерской идентичностью М. Цель: убрать статус табу, превратить в простой физиологический акт. Наблюдаемые реакции: Высокая степень физиологической отзывчивости (быстрая эрекция, покраснение кожи), повышенная эмоциональная лабильность (смешанные признаки стыда, облегчения и сильного возбуждения). Результат: Последующие дубли сцены сняты с первой попытки. Мышечные зажимы отсутствовали. Игра обрела необходимую степень физической естественности и психологической убедительности. Джон читал, и сердце билось всё быстрее, руки похолодели, а в горле пересохло. Что это, блядь, что это… Секс — их секс, величайшая близость, огонь в этих блядских глазах — был для Саймона «простым физиологическим актом». Он пролистал дальше, выхватывая из текста отдельные слова и фразы. Его имя мелькало всё чаще, становясь почти единственной темой в последний год их работы над сериалом. Запись от [Конец седьмого сезона, спустя две недели после ухода Мактавиша], 22:00 Пересмотр статуса проекта «Динамика с Дж.М.» в ретроспективе. Начальная цель проекта: сохранение и развитие потенциала М. Цель достигнута… …Пересмотрел собранные данные, считаю, что проект приобрел самостоятельную, внутреннюю ценность… …Решение о завершении было тактически верным, но стратегически узким… …Следует возобновить взаимодействие… Джона тошнило. Горло сдавил спазм, во рту скопилась мерзкая кислая слюна. В ушах зазвенело, высоко и тонко, перекрывая все другие звуки. Воздух в гостиной стал вдруг густым, как патока, и он с трудом втягивал его в лёгкие, которые будто оделись в панцирь и отказывались расширяться. Перед глазами поплыли тёмные пятна, а в груди — там, где должно было быть сердце — снова, с той же невыносимой, разрывающей силой, что и два года назад, разверзлась знакомая ледяная пустота. Он был подопытным кроликом. Проектом. Наблюдаемой системой со своей внутренней ценностью. Не то чтобы он этого не знал. Конечно, блядь, знал. Знал прекрасно — и сам на это согласился, своей же дрожащей от желания рукой поставил крестик под этим контрактом с дьяволом. «Да, я согласен быть твоим экспериментом, твоим проектом, твоим сериалом. Только дай мне то, что я хочу». Но он провел два ебаных года, старательно заклеивая эту рану. Накладывал на нее пластыри в виде вкусного ужина, теплой спины рядом с ним ночью, собачьего визга и утреннего кофе. Она, конечно, никогда не заживала до конца — иногда поскрипывала, ныла по ночам, — но он почти научился с этим жить. Научился давить в себе эти чёртовы мысли, что всё это — игра. Уговорил себя, что Саймон рядом — и этого достаточно. Что ему интересно с Джоном, что он сам его выбрал. Научился быть счастлив тем, что имел. Но сейчас, увидев этот «дневник», эти логи, где Райли бездушным клиническим языком тщательно препарировал их «отношения», он снова провалился в бездонную черную дыру своей боли. В тот самый ужас, из которого, как ему казалось, выбрался. В ощущение, что под ногами нет земли, а есть лишь тонкий, хрустальный пол, под которым — бездна. Дыши. Просто дыши, кретин. Это не было что-то особенное — Саймон писал не только о нем. Здесь были режиссеры, коллеги, случайные люди. Просто Джона он изучал особенно близко — как партнера, под которого нужно было подстраиваться, чтобы достичь цели. Но какое, нахуй, дело было Мактавишу до всех этих других, когда его собственное, такое хрупкое, такое фальшивое счастье дрожало и рассыпалось прямо у него на глазах. Джон лихорадочно прокрутил до конца документа. Искал хоть намёк, признак, что что-то изменилось. Что холодный анализ сменился… чем-то другим. Файл завершался десятком коротких заметок о повседневных реакциях Мактавиша. Последняя сделана больше года назад — через месяц после того, как они притащили в дом Соупа и Гоуста. После этого — пустота. Чистая, цифровая, абсолютная тишина. Просто белый экран. Конец. Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. Джон быстро закрыл файл logs и открыл тот, над которым работал Саймон. Поставил ноутбук, как было. И замер, уставившись в планшет невидящим стеклянным взглядом. — Соуп объявил войну кладовке, — сообщил Райли буднично. — Съел полпачки сухого корма. Придётся следить, чтобы не стошнило. Он сел обратно рядом, прижавшись плечом к Джону. Это было тепло. Привычно. Необходимо до щемящей боли внутри. Искусственно. В забитой ватой, оглушенной голове пульсировала только одна мысль, один вопрос — единственное, чего он не понял. Записи прервались. Больше года назад Саймон — отмороженный, системный псих, который десять лет каждый ебаный день, как по звонку, садился в 22:00 и записывал хотя бы «Ничего интересного не произошло» — перестал это делать. Ему надоело? Эксперимент закончен? Объект наблюдения больше не представляет научного интереса? Джон убеждал себя, что ему не важно, что именно двигает Саймоном — если он все равно рядом с ним. Но это была ложь. Успокоительная, сладкая, жизненно необходимая, но ложь. Страх никуда не делся. Он просто затаился в глубине его трясущегося нутра, как спящая змея под тёплым камнем их уюта, и ждал своего часа. А сейчас выполз наружу, холодный и ядовитый. А если он перестанет быть… интересным для наблюдения? Если Саймону наскучит эта роль идеального партнёра? Если Джон, со всеми своими несовершенствами, своей усталостью после съёмок, своими мелкими бытовыми раздражениями, перестанет соответствовать тому безупречному образу, который Саймон для себя создал и теперь поддерживал? Тому «проекту», который должен был быть эффективным, стабильным и… увлекательным? Ведь хороших актёров полно. Талантливых, сложных, новых. Молодых, голодных, не измотанных годами невротической привязанности к своему безумному режиссёру. Это ведь так просто — заменить. Джон изо всех сил старался быть лучшим — лучшим в работе, лучшим для него дома. Весёлым, благодарным, неприхотливым. Но он не был гением, как Саймон. Не был уникальным. Не был незаменимым. Не настолько, чтобы на нём нельзя было поставить крест. Он был просто Джоном Мактавишем — упрямым шотландцем с громким смехом и дырявым сердцем, которое он отдал не тому человеку. И этого могло стать недостаточно. Когда-нибудь. Он скосил глаза и посмотрел украдкой на Райли. Тот сосредоточенно писал, чуть нахмурив брови. Его пальцы летали по клавиатуре быстро и уверенно. Он создавал новые миры на экране, в то время как их собственный мир в глазах Джона трещал по швам. Саймон был настолько поглощён, что даже не заметил на себе взгляда. Не уловил ни напряжения в плечах Джона, ни его ледяного, парализованного ужаса. Он просто делал то, что ему было интересно. То, что зажигало в его глазах огонёк — не страсти, а творческого азарта. Он выглядел… счастливым. По-настоящему, глубоко, спокойно счастливым. И Джон вдруг подумал, что он давно уже выглядел счастливым. С тех самых пор как они переехали в этот дом. Перетащили коробки. Привели Соупа и Гоуста. С того дня, как Саймон вышел из своего бесконечного сериала и опустил шторку между собой и миром. С тех самых пор, когда в его проклятом файле «logs» наступила тишина. А что, если… Что-то упрямо не сходилось. Если бы ему наскучило… он бы ушел. Остановил свой продакшн, и ушел. Или хотя бы нашел себе другие объекты для изучения, изменил фокус, стал бы записывать и раскладывать что-то другое. Саймон разбирал мир на детали так же, как другие люди чистят зубы — не потому что это интересно, а потому что иначе нельзя. Это был его способ существования. Фиксировать, анализировать, раскладывать по полочкам. Чтобы понимать. Чтобы управлять. Чтобы не захлебнуться в хаосе чужих и своих непонятных реакций. Разве стал бы такой человек бросать свой главный, отточенный годами, инструмент? Свой компас в этом непонятном мире. Но этот файл… он был чист уже больше года. Как будто сама необходимость в нём отпала. Как будто Саймону больше не нужно было объяснять самому себе, что происходит вокруг. Как будто… всё и так стало ясно? Что, если причина не в том, что Джон перестал быть интересным? А в том, что он стал слишком важен, чтобы быть просто записью в логе? Что, если этот проект перестал быть проектом. Ролью. Бесконечным сериалом, который Райли ставил сам для себя, чтобы не сойти с ума от скуки реальности. Что, если Саймон перестал быть исследователем, стоящим за стеклом — и вошёл внутрь. Перестал изучать свою жизнь, потому что начал её жить. Ведь он перестал писать не только про Джона — он просто перестал. Бросил свой ебучий файл, потому что каждый вечер в 22:00 был занят чем-то другим. Собакой, требующей выгула. Ужином, который нужно приготовить. Разговором с Джоном о его дне. Просто… жизнью. Здесь. С ним. Эта мысль долбанула его с такой силой, что дыхание перехватило. Она была одновременно ослепительной и пугающей. Потому что означала, что всё, во что он заставлял себя верить эти два года — не ложь. Что тёплая спина рядом ночью, утренний кофе, довольное урчание Гоуста у ног — это не декорации. Это и есть спектакль, в котором Райли больше не играет. Он в нём живёт. — Саймон, — позвал он тихо. Райли оторвался от экрана и повернулся к нему. — Тебе… хорошо со мной? — спросил Джон, и голос его звучал хрипло, потому что в этом вопросе была заложена вся его надежда и весь его страх. Саймон моргнул. На секунду — будто удивился, что он спрашивает. Потом уголки его губ дрогнули. — Мне никогда не было так хорошо, Джонни, — сказал он. И в этот момент Мактавиш с мучительной, ослепительной ясностью понял, что Саймону нужен был не просто интересный объект для изучения. Интересных объектов в мире миллионы. Не просто партнер, с которым и для которого он мог бы играть. Саймону был нужен контекст. Ось, вокруг которой могла выстроиться его вселенная. Точка отсчёта. И он выбрал для этой роли Джона. Не просто так. А потому что Джон, со всем своим шумом, своей болью, своей настырной, требовательной любовью, оказался единственным, кто смог взломать его систему. Но не разрушить, а… перенаправить. Заставить её работать не на симуляцию жизни, а на саму жизнь. Он перестал вести дневник не потому, что Мактавиш перестал быть интересен. А потому, что он стал данностью. Как гравитация. Как дыхание. Нельзя ведь документировать дыхание. Ты просто дышишь. Джон почувствовал, как дамба страха внутри него дала трещину, а потом начала медленно, неумолимо осыпаться. Её место заливала новая, странная, щемящая уверенность. Он прижался щекой к плечу Саймона, закрыл глаза и сделал глубокий — кажется, первый за последние годы — свободный вдох. Вдохнул запах дома. Собак. Кофе. Саймона. Разве это сильно отличается от любви?

***

Красная дорожка перед театром «Долби» была ослепительным, оглушительным безумием. Вспышки фотокамер сливались в одно сплошное, слепящее сияние, рёв толпы и выкрики журналистов — в непрерывный гул. Воздух дрожал, пропитанный гламуром, амбициями и тяжелым шлейфом дорогого парфюма. И посреди этого светского ада Джон Мактавиш гордо вышагивал, держа за руку Саймона Райли, и думал всего лишь одну предельно ясную мысль. Блядь, какой же он охуенный в этом костюме. Чёрный, идеального кроя, с элегантным галстуком-бабочкой, костюм сидел на Саймоне так, будто вырос на нём, подчёркивая всё, что Джон и так знал наизусть. Прямая спина. Широкие плечи. Спокойная, собранная сила человека, которому не нужно ничего доказывать. Без маски, его красивый мужчина проходил через строй папарацци, как через пустой коридор — не ускоряя шага, не опуская взгляда. Его ладонь в руке Джона была тёплой и твёрдой — единственная неподвижная точка в этом вращающемся мире. А Джон, разумеется, заявился на церемонию в килте. Потому что какого чёрта нет. Шотландец он или где? Его колени были открыты всем ветрам и объективам, всем заголовкам завтрашних таблоидов, а на лице сияла самая бесстыдная, дерзкая ухмылка, какую он только мог изобразить. Внутри его, конечно, потряхивало. Сердце колотилось где-то в районе горла, лупило так, что мешало и дышать, и думать. Ничего удивительного — если учесть, что он был номинирован на «Лучшую мужскую роль». Абсурдная, нереальная хрень — пик, вершина, куда он вроде как и не собирался всерьёз. Ладно, пиздеж. Он мечтал об Оскаре — совершенно нагло и неприкрыто — с самого начала своей карьеры, с первого же кастинга. Но сейчас эта давняя, честная преданность идее совершенно не помогала — поэтому единственным способом не превратиться в трясущийся студень было вести себя как полный, самодовольный засранец. — Джон, как вы себя чувствуете перед объявлением? — Охрененно, — ответил Мактавиш с широкой сияющей улыбкой. — Готов забрать эту статуэтку домой. — Уверены в победе? — А чего бы нет? Я чертовски хорош. Он отпускал шуточки журналистам, подмигивал фанатам, игриво приподнял килт по просьбе фотографа. Поцеловал в щёку Фару, свою партнершу по фильму. Не удержался, чмокнул и самого Прайса — вызвав этим бурю восторгов и едва заметную ухмылку Райли. — Ревнуешь? — шепнул Мактавиш ему на ухо, пробираясь ко входу. — Поговорим об этом дома, — так же тихо ответил Саймон, но его пальцы сжали ладонь чуть сильнее. Джон счастливо фыркнул, чувствуя, как дрожь внутри на секунду превращается в чистый, концентрированный восторг. Ревнует.

***

Всю церемонию он сидел как на иголках, бессознательно теребя край килта. Какого чёрта его номинация была в самом конце программы — отдельный, изощренно садистский вопрос. Каждая минута тянулась вечностью, каждая речь казалась бесконечной. Саймон положил руку ему на колено — спокойно, уверенно — и только это удерживало Мактавиша от того, чтобы вскочить и начать нервно наматывать круги между рядами. Спасибо. Просто спасибо, что ты здесь. — И-и-и-и награду за лучшую мужскую роль получает… Ебучая драматическая пауза, во время которой сердце ухает в пятки, а в голове успевает промелькнуть целая альтернативная жизнь. Мактавиш уже представил как забирает золотого рыцаря и ставит его на полку рядом с крылатой дамочкой Саймона. — Кайл Гэррик! Зал взорвался аплодисментами. Не я, — как-то безразлично подумал Джон. Потупил секунду. И пожал плечами. Да и хер бы с ним. Он широко улыбнулся и захлопал вместе с остальными — громко и совершенно искренне. Кайл Гэррик поднялся на сцену — еще один молодой и перспективный, восходящая, мать его, звезда Голливуда. Он сыграл охуенно — и Мактавиш это признавал без всяких «но». Чего стоила одна та ебанутая сцена, где его персонаж вывалился из вертолета и отстреливался от врагов, болтаясь на веревке вниз головой. Чистое безумие. Чистая работа. А свою статуэтку Джон возьмет в следующий раз — у него еще все впереди. Вот Саймон допишет свой сценарий — и они всех тут порвут, разнесут эту сцену к чертям и заберут свое.

***

В машине по пути домой Джон уже даже не думал о своей «неудаче». Он думал о куда более насущном: что на ужин? Не сожрал ли Соуп ещё что-нибудь, пока их не было? И о том, как залезет рукой в штаны Саймона сразу же, как они переступят порог. — Сильно расстроился? — спросил Райли, не отрывая взгляда от дороги. Джон фыркнул. — Пиздец как, — воскликнул он с наигранной трагедией. — Чудовищная несправедливость! Я заготовил, понимаешь, охуенную речь. Там были и пафос, и самоирония, и парочка изящных шуток про килт. Шедевр риторики. А они взяли и лишили меня возможности огласить её на весь мир. Это же преступление против ораторского искусства, Сай! Саймон чуть повернул голову и легко усмехнулся. — Сочувствую. — Но знаешь что, — Джон подался вперёд, оживляясь. — Я считаю, это недопустимо. И намерен это исправить. Прямо сейчас. Так что приготовься, дорогая аудитория. Он повернулся на сиденье, чтобы видеть профиль Саймона, подсвеченный приборной панелью, прокашлялся — и начал, подражая торжественным интонациями сцены. — Дорогие члены академии, продюсеры, коллеги, и особенно ты, одинокий зритель в моём личном зале… Я хотел бы сказать спасибо. Он сделал театральную паузу. — Прежде всего, я хочу поблагодарить Академию… за то, что она сегодня проявила редкую для неё проницательность и не дала мне эту статуэтку. Потому что если бы дала, я бы, наверное, возомнил себя богом кино, а это испортило бы мне характер. Саймон усмехнулся, и Джон, приободрённый этим, понёсся дальше. — Спасибо Джонатану Прайсу. За то, что увидел во мне что-то и дал шанс взорваться на большом экране. За терпение, когда я тупил, как сраный новичок. И за то, что научил меня, что настоящая драма — не в громких взрывах и спецэффектах, а в тишине между словами. Мактавиш сглотнул, чувствуя, как шутливая маска начинает сползать, обнажая что-то настоящее. — Спасибо моему агенту, Филу Грейвзу. За то, что не позволил мне быть слабым, и за то, что всегда верил… даже когда я сам в себя не верил. Спасибо моей семье. За то, что не отреклись от меня и не выгнали из дома, когда я заявил, что буду актёром. И за поддержку, которая доходила до меня даже из-за океана. Он глубоко вдохнул. Воздух в машине словно сгустился. — И самое главное. Спасибо… человеку, без которого ничего этого просто не было бы. Человеку, который научил меня, что самая сложная роль — та, которую ты проживаешь каждый день. Человеку, который показал мне, что даже если вся жизнь — один большой, сумасшедший спектакль… то главное — выбрать себе того самого, идеального партнёра. Который всегда будет рядом. Даже когда камера не снимает. Голос дрогнул. Джон заметил, как пальцы Саймона чуть сильнее сжали руль. Но тот не повернулся, продолжал смотреть на дорогу. — И даже если у него другой актерский метод, мы все равно можем играть вместе. Так даже интереснее. Ведь самый лучший результат получается не когда играешь идеально, а когда играешь долго. С тем же партнером. Сезон за сезоном. Джон замолчал. Тишина в салоне была оглушительной. — Спасибо тебе, Саймон, — выдохнул он уже без всяких намёков на шутку, голосом, сползшим до шёпота. — За то, что ты мой режиссёр, мой соавтор, моя самая большая ложь и… моя самая очевидная правда. Я люблю тебя. В смысле… конец речи. Он закончил и откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как огнём горит лицо, боясь взглянуть прямо. Машина плавно завернула на их тихую улицу. Райли припарковался у дома, выключил двигатель. И только тогда повернулся к нему. Уличный фонарь бросал в салон рассеянный жёлтый свет. И в этом свете Джон увидел кое-что. Огонек в глазах Саймона. Не вспышку страсти, не игривую искру — а тлеющий уголёк, на который подули, и он разгорелся ровным, тёплым, живым пламенем. Он горел в глубине карих глаз, освещая их изнутри, превращая обычно холодный взгляд во что-то невыносимо настоящее. Саймон молча посмотрел на него несколько секунд, и эти секунды казались вечностью. А потом произнес: — Хочу, чтобы ты сказал это со сцены, Джонни. У меня есть кое-что для тебя…