the winner takes it all

      Гараж Ландо будто полыхал. Вокруг мужчины скопились люди, лица которых издалека казались смазанными, будто это все один человек. Ландо поздравляли все: на подиуме Макс горячо обнял близкого друга, туда же прибежали родители и даже Карлос. Народу была уйма, а Ландо плакал будто миллионный раз за вечер. Абу-Даби радовала прохладной вечерней погодой, от которой пот и шампанское высохли, оставляя после себя лишь липкие следы, в которых отпечатались еще совсем свежие и горячие воспоминания о победе. Зак Браун был особенно счастлив.       Оскар смотрел на празднования со своей стороны гаража Макларен. Никто ничего не говорил, но все всё понимали. Эта недосказанность витала в воздухе плотным сгустком, который можно было резать ножом. Он стоял сбоку, почти не показываясь из-за ширмы, которую поставили в начале уикенда, чтобы каждая команда инженеров была занята своим пилотом. Пиастри знал, что долго ему находиться здесь не дадут. Ему как минимум еще нужно появиться на празднике в честь победы Ландо, а еще дать миллион интервью. Но пока он здесь, он никому не нужен, и его никто не трогает, а значит его мозг может быть отключен и отрезан от происходящего.       Он был рад за Ландо. Глупо было спорить с тем, что он заслужил кубок. Да, были слабые уикенды, были моменты, когда всё шло не так, как нужно, но чемпион в итоге тот, рядом с чьим именем больше всего баллов. И это не было секретом или чем-то, что заставляло бы Оскара злиться, нет, это было чистой правдой, которую он знал еще задолго до прихода в Формулу-1.       Просто, он тоже человек. И он тоже хотел этот кубок. И всё. Здесь нет скрытого подтекста или еще каких-то тайн, просто он тоже мог выиграть. Оскар не хотел думать о том, что в его команде Ландо любят и уважают больше, чем его самого, но почему-то эта мысль появлялась в голове чаще и чаще, становилась всё яснее и яснее. Почему-то особенно ярко всплыло в голове воспоминание о той ночи в Сингапуре, когда во время обязательного интервью откуда-то сверху раздались звуки салютов, хлопки, а со стороны арены радостные овации.       А Оскар стоял один, в такой же ярко-оранжевой форме, как и у всех у них, но сейчас он думал, что что-то всё-таки в ней было не то. Будто джерси Макларен на нём не значит ничего, кроме отстранённой, всеми забытой принадлежности к тем, кто его не любит и не ждёт. Оскар старался откинуть эти мысли, но уголки губ сами опускались вниз. Натянуть свою обычную улыбку удалось лишь когда один из инженеров позвал его для общего фото.       Оскар знал, чувствовал периферическим зрением напряженный взгляд Ландо на себе. Он ощущался так тяжело, будто сковывал его движения и не давал сделать вдох. Почему-то именно сейчас, в непосредственной близости к Ландо, от каждого движения которого исходил шлейф радости и торжества, все существо которого так и кричало о долгожданном триумфе и счастье, а сам он будто светился от переполняющей его яростной энергии, к глазам подкатили слезы. Это не была обида на него или на команду, а скорее на ситуацию. Оскар понимал, что сам упустил золотой кубок из рук, но и выжал из себя он максимум.       Когда парень сидит в своей водительской комнате в дверь робко стучат. Он встрепенулся, вытер скупую слезу с уголков глаз, но, сделав глубокий вдох, открыл. Рот открылся в немом удивлении. Росберг поджимает губы, смотрит в потолок, а потом в пол.       — Можно? — спрашивает он, пересекаясь взглядами с Оскаром. Тот мотает головой, сгоняя с себя шок, а потом уходит с прохода, пропуская неожиданного гостя в небольшое помещение.       — Ты что-то хотел? — Оскар не хочет показаться негостепреимным, но разговаривать с кем-либо сейчас просто не хочется.       — Вы же с Ландо не просто напарники. Я прав? — Нико не пытается оформить мысль красиво, не упаковывает ее в приятную обертку, чтобы то, что внутри не ранило так сильно.       Оскара прошибает током. В голове вспышками проносятся воспоминания о горячих смуглых руках, отпечатки от которых будто всё ещё остались на теле и теперь горят пламенем, о мокрых касания чужих губ к своим собственным, к шее, как они очерчивали острую линию челюсти, как по комнате раздавался звонкий, знакомый смех, от которого что-то переворачивалось в грудной клетке, а сердце билось быстрее. Он помнит свои собственные громкие стоны, которые мужчина безжалостно вырывал из него самыми хитрыми, но очень приятными методами. Тихое, сказанное с придыханием бархатистым голосом «Оск» всплывает в памяти и заставляет снова зажмуриться.       Для Нико это — громче любых слов.       — Мы никогда это не обсуждали, — начинает Оскар. Он не привык делиться тем, что у него на душе, да и Росберг никогда не вызывал очень сильного доверия, но сейчас, в этой тесной, холодной и очень чужой комнате, это человек кажется единственным, кто может его понять. — Просто, спали? Я не знаю. Обычно когда люди занимаются сексом без обязательств, они не целуются, не говорят всяких нежностей, но он… Он обращался со мной по-другому. Будто я особенный, понимаешь?       — Понимаю, — и в этом «понимаю» было больше боли и знания, чем можно было бы себе представить. Оскар поднимает красные глаза на Нико, который поднимает брови в просьбе продолжить.       — Мы никогда не говорили о том, что между нами и кто мы друг другу. Мы вместе провели часть летнего перерыва, он звал меня на ужины с семьей, мы ходили на свидания… Это вообще были свидания? Я не знаю, правда. В Катаре он почти не говорил со мной, а всю неделю до Абу-Даби не говорил совсем. Я не знаю, что мне думать, — отчаяние и безысходность читаются в голосе Оскара. Он выглядит загнанным в угол своими мыслями и чувствами.       — Послушай меня. Я понимаю, о чём ты. Сложно, когда твой любовник с тобой в одной команде, а когда вы вместе боретесь за чемпионство — еще сложнее. Я дам тебе совет. Если ты хочешь похерить ваши отношения в угоду невнятных перспектив на следующий год — оставь всё как есть, — Оскар поднимает глаза, и его лицо искажается в воспросительной гримасе. — Закройся, не делай для них больше, чем должен, сведи общение до базового и формального. Но имей в виду, титул тебе никто не обещает. А если хочешь попытаться все исправить, попытаться иметь поддержку в его лице, в лице того, кто тебя понимает и кто тебе ближе всего, то не убегай, а поговори с ним, — Росберг выдерживает долгую паузу. — Оскар, ты умный парень. Умнее меня несколько лет назад.       — Ты не будешь использовать этот диалог в своих целях, верно? — Оскар не дурак, он знает, кто сидит прямо перед ним сейчас и знает, что этот человек может сделать с той информацией, которую сейчас получил.       — Вот поэтому ты и умнее меня. Для меня в этом нет смысла, парень. Просто подумай над моими словами. Хорошего вечера, — он в последний раз улыбается, мягко закрывает за собой дверь и уходит.       Дорога до отеля тоже будто смазанная. Она остается в воспоминаниях Оскара яркими пятнами вспышек камер, криками журналистов, поздравлениями пилотов и инженеров, рукопожатиями, кучей слов и фоновым шумом. В машине его наконец-то никто не трогает, так что он откидывается на мягкое кресло и прикрывает глаза.

***

      — Я не знаю, Макс, — Ландо откидывается на широкую кровать в своем номере. Он смотрит на кубок, стоящий на столе. Зак Браун отдал трофей победителю на сохранение — Макс, когда узнал об этом, с сомнением закатил глаза, ведь давать что-то Ландо на сохранение означало не уважать себя — до командной вечеринки.       — А я знаю. Ты вел себя как придурок и сейчас отказываешься от диалога, который должен начать ты, — Макс никогда не пытался быть мягким или выражать свои мысли не в такой грубой форме. — На этом мой долг лучшего друга выполнен? Меня ждет Шарль, правда, — на последней фразе голос Макса становится тише и мягче. Даже спустя столько лет он говорит о своем партнере с искрой и теплотой в глазах.       — Вот! Точно! — Ландо резко садится. — Как вы с Шарлем не разругались три года назад? — он смотрит пристально, отслеживая каждую микроэмоцию на лице друга. Сначала Макс непонимающе морщится, пока в его голове не всплывает двадцать второй год.       — Ну, там была немного другая ситуация, ты знаешь об этом. Просто, для нас наши отношения всегда стоят выше работы. Если вдруг с одним что-то произойдет во время гонки, то второй без промедлений бросит машину, чтобы проверить первого. Я не расстроюсь, если проиграю Шарлю. Я буду рад за него, как за себя, — поясняет Макс. Он говорит об этом как о чём-то обыденном, но Ландо все равно открывает рот от удивления. Только что этот мужчина порвал всех на трассе, а сейчас мягко рассуждает о том, что без сомнений выпрыгнул бы из болида и рванул бы в больницу, чтобы удостовериться, что с Шарлем все хорошо. Иногда в голове Ландо образы примерного семьянина и дикого гонщика не совмещались в лице Макса Ферстаппена, но это было правдой, которую оставалось только принять.       — А мне то что делать? — с досадой спросил Ландо, пожав плечами.       — Ну, как минимум поговорить с ним. И начать должен ты. Это ты бегаешь от него почти две недели. Оскар пытается быть дружелюбным, улыбаться, заводит диалог. А представь, каково ему? Я бы чувствовал себя использованным, окажись в такой ситуации.       — Мне тоже нелегко! — восклицает Ландо в свою защиту.       — Я знаю, — тон мужчины снова меняется. Теперь в нем говорит не справедливость, а лучший друг человека, у которого проблемы. — Но кто-то должен сделать шаг. И, к сожалению, Оскар не из тех, кто первым двигается в таких ситуациях. Он не захочет тебя обременять, понимаешь?       — Он ведь не обременяет меня... Как сложно, — мужчина закрывает лицо руками и снова падает на кровать. — Сходить к нему сегодня?       — Сейчас, — отрезает Макс. Его телефон вибрирует. Он берет его со стола, мельком читает сообщения, и на его лице расцветает мягкая улыбка. Такая улыбка Макса Ферстаппена предназначена только одному человеку. — Ландо, правда. Ты сможешь. Напиши мне потом, или набери. Если понадоблюсь, то я приду. Или приеду.       — Ты же с Шарлем? — с сомнением приподнимает бровь Ландо. Макс усмехается.       — Ну, я думаю он простит меня сегодня. Всё-таки, первое место в Абу-Даби моё, — он усмехается, по-дружески толкает Ландо в плечо и уходит из номера.       Норрис сидит ещё пару минут, стараясь выровнить дыхание. Он в который раз за день смотрит на свой кубок, который в свете огней Абу-Даби сверкает и бросает блики на стол. Титул Ландо выиграл, пора сыграть в ещё одну игру, последнюю на себя, но уже со своей личной жизнью.       Оскар открывает через пару стуков. На нем самом деле нет лица: глаза красные, руки немного трясутся, а под глазами залегли синяки за тот короткий промежуток времени между гонкой и прибытием в отель. Парень смотрит на него немного испуганно, но старается скрыть это за маской усталости и радости.       — Да? Если ты пришел меня поторопить на вечеринку, то я поеду сам, — сразу же говорит Оскар. Ландо качает головой.       — Нет. Нет, я не за этим. Можно войти? Я хочу поговорить, — в голове у парня, кажется, разворачивается маленькая война. Он вспоминает слова Нико, сказанные ему пару часов назад. Его взгляд говорил прямо и честно, а душа была обнажена перед Оскаром настолько, насколько, наверное, не была ни перед кем никогда. Пиастри отходит от двери и жестом приглашает войти.       — Что хотел? — в тоне Оскара, если слушать «между строк», можно услышать нотки раздражения. Он медленно начинает закипать.       — Я хотел извиниться. Я хотел оправдаться перед тобой, как делаю это обычно, когда сбегаю, но я не хочу врать тебе, Оск. Я был козлом из-за того, что не общался с тобой две недели…       — И игнорировал меня, и не отвечал на мои звонки и сообщения, — добавляет Оскар.       — Да. И это тоже. Я думал, что если отдалюсь от тебя, то ни моя, ни твоя победа не сделает никому больно. Я ошибся. Когда я увидел тебя сегодня во время фотосессии то понял, как сильно проебался. Я бы хотел, чтобы ты стоял рядом, а не грыз себя за произошедшее, — выдыхает Ландо. Все это время он стоит напротив Оскара и бегает взглядом по его лицу, по комнате.       — А что насчет нас? Ландо, я тоже человек. И мне эти игры в горячо-холодно, извини меня, нахуй не упали. Я хочу ясности. Либо мы просто напарники, либо мы — это мы, и между нами что-то есть. Я не хочу трахаться с тобой, а потом просыпаться на пустой кровати. Каждый раз, когда ты уходишь, мне больно. Ещё одного такого раза я не выдержу. Извини, — последняя фраза получается слишком тихой, но настолько искренней, что пробирает до мурашек.       Оскар делает глубокий вдох. По щекам снова стекают несколько одиноких горьких слезинок. Ландо пересекает расстояние между ними за несколько шагов. Он кладёт руки парню на щёки и стирает солёные дорожки большими пальцами.       — Я хочу. Хочу чтобы были мы. И я предлагаю тебе отношения. Чтобы по-нормальному. Если ты хочешь, — добавляет Ландо и смотрит на Оскара. Тот прикрывает глаза и медленно выдыхает.       Норрис воспринимает это как зеленый флаг и тянется ему навстречу, соединяя губы в горячем поцелуе. Он солёный из-за слёз Оскара, но сейчас они не обращают на это никакого внимания. Ландо доминирует, обнимает за талию и сжимает её через ткань легкой футболки, будто желая оставить на бледной коже следы своих прикосновений. Парень обнимает за шею и углубляет поцелуй. Он легко улыбается, Ландо это чувствует и отражает его эмоцию.       Мужчина медленно двигается к кровати и бережно опрокидывает Оскара на мягкий матрас. Тот испуганно выдыхает и отстраняется, глядя на Ландо широкими глазами. Тот снова целует, на этот раз нежнее и аккуратнее, будто извиняясь за резкий, неожиданный жест. Между ними искрятся напряжение и мягкость, которые бьют током от каждого прикосновения. Воздух становится густым, но не от назревающего конфликта или обиды, а от взрослого, почти животного желания, которое они испытывают обоюдно.       Ладони Ландо ползут ниже, цепляют край футболки и скидывают её куда-то в сторону. Он проводит горячими руками по широкой груди, усыпанной родинками, щедро одаривает ее поцелуями, проводит носом по линии пояса, ведёт дорожку вверх до подбородка и хватает своими губами чужие. Оскар зарывается рукой в кудряшки, обвивает своими ногами тело Ландо, прижимаясь к нему как можно ближе.       Он совершенно не ожидает того, что чья-то рука крепко обхватит его член у основания, так что Оскар выгибается дугой и звонко стонет, сжимая в руке кудрявые волосы. Он запинается в словах, язык совсем путается, а все реплики вылетают из головы, когда Ландо проводит рукой по всей длине. Пиастри толкается бедрами в кулак, стимулируя движения и стараясь упорядочить происходящий хаос хоть как-то. Воздух накаляется до предела, дышать становится тяжело не только от наслаждения, но и из-за буквального отсутствия кислорода в комнате. Оскар находится на пределе, перед глазами уже будто бы сверкают звездочки, но внезапно одна рука сжимает его горло, а другая член у основания.       Парень жалобно хнычет, упираясь ногами в кровать. Он мягко пихает Ландо в лоб. Оскар всё ещё ужасно возбужден, человек, который стал этому причиной сейчас нависает над ним и смотрит со всей своей хитростью в карих глазах. Он усмехается, мягко гладит горло, оставляет пару мокрых поцелуев там, где рука слишком сильно натянула кожу на шее, а потом переходит к губам. Ландо вкладывает в поцелуй всё то, что не может сказать словами: тепло, нежность, доверие и любовь, которые вызывают у Оскара слёзы в уголках глаз.       Мужчина сжаливается. Он отпускает член и проводит еще раз ладонью, пока Оскар с громким протяжным стоном не изливается ему в ладонь, пачкая её спермой. Они тяжело дышат, делят один горячий воздух на двоих. Ландо устало выдыхает и падает Оскару на грудь, снова осыпая её поцелуями. На этот раз без сексуального подтекста, а с выражением благодарности и нежности. Внезапно, Оскар начинает вертеться под ним. Ландо приподнимается на локтях, парень ускользает из-под него и опускается на колени у кровати. Он тянет мужчину за ноги и придвигает его к краю постели.       — Эй, Оск, ты не должен, ты же понимаешь? — спрашивает Ландо, обхватывая щеки парня ладонями и поглаживая кожу большими пальцами.       — Я хочу, — отрезает Оскар. Это действие — новый шаг в их отношениях. Когда они обсуждали секс без обязательств, то договаривались о любых видах ласк, кроме оральных. То что сейчас парень нетерпеливо снимает с мужчины шорты вместе с боксерами, говорит громче любых слов.       Оскар проводит кольцом из пальцев по всей длине и обхватывает губами красную от возбуждения головку. На язык попадают капли предэякулята, но парень не обращает на него внимания. Он медленно насаживается ртом, а потом небрежно и невинно поднимает глаза на Ландо. Его собственные пересекаются с чужими, которые уже заволокло пеленой невероятного наслаждения. Откуда-то сверху слышится глубокий, судорожный вдох сквозь зубы.       Ландо перебирает светлые шёлковые волосы Оскара, а тот накрывает его руку своей и сжимает своими пальцами чужие, тем самым давая зеленый свет на более жёсткие действия. Он ощущает, как мужчина колеблется, а потом чувствует, как его пряди накручивают на руку и насаживают сильнее. Оскар расслабляет рот, позволяя Норрису безжалостно, но с какой-то особенной нежностью трахать его рот. Когда член начинает пульсировать, Пиастри берет полностью, позволяя Ландо излиться ему в глотку.       Оскар выпускает его изо рта, тяжело дышит, вытирает рукой остатки спермы и слюны, скопившиеся в уголках рта. Ландо смотрит за ним с немым восхищением и восторгом.       — Чемпиону положен приз, — усмехается парень, садясь на уголок кровати. Ландо тут же притягивает его к себе, обнимает за плечи и накидывает на них одеяло.       — Спасибо, Оск, — он оставляет поцелуй на лбу. — Но ты мне не ответил. Ты будешь моим парнем? — в комнате наступает тишина. Секс сексом, но отношения это что-то совсем другое. Они оба не готовы, оба до ужаса боятся, но друг без друга уже не получится, они въелись куда-то под кожу, сопоставляя чужой пульс своему собственному. Эту связь уже не вывести из крови никакими таблетками и переливаниями, остается только принять, не отталкивать и научится жить.       — Давай попробуем. Я согласен, — парень улыбается и снова нежно целует, перебирая меж пальцами кудряшки.