Неурочный час

"So close no matter how far. Couldn't be much more from the heart. Forever trusting who we are, And nothing else matters. Never opened myself this way. Life is ours, we live it our way. All these words I don't just say, And nothing else matters..."

Metallica — Nothing Else Matters

      Эдди почувствовал, что что-то нехорошее случилось с его телом. Он хотел подняться, но не мог: ноги не двигались, и какая-то странная тяжесть тянула к земле. В это время он вспомнил, что был ранен... Вспомнил, как чертовы демонические мыши разрывали его плоть.       Он чувствовал, что в животе у него было что-то теплое и мокрое: наверное, его собственная кровь. Стало страшно... Ему казалось, что он задыхается, и что кровь, которая сочилась из его раны, наполняет все его внутренности...       Внезапно острая жгучая боль сменилась странным, леденящим онемением. Оно поползло от кончиков пальцев вверх, поднималось по ногам, ощущалось, как бетон, залитый в вены. Ему стало холодно, особенно в животе, и зябко… Ужасно хотелось пить, настолько, что он был готов расплакаться от этой нестерпимой жажды.       Эдди лежал на спине, чувствуя под собой не гравий и корни, а холодную, липкую лужу. Странно, что он вообще мог что-то чувствовать. Кровь расползалась, пропитывая куртку, касаясь шеи. Веки налились свинцом. Он заставил себя держать их полуоткрытыми, уцепившись взглядом за грозовые прожилки в небе.       Вышло паршиво. Глаза все же закрылись. Остались только звуки. Сперва он услышал свое дыхание, точнее, хриплый стон, вырвавшийся из груди. Он булькнул где-то глубоко в горле, словно Эдди пытался втянуть воздух через мокрую тряпку. Вдох…       И долгая, тягучая пауза, будто тело забывало, как сделать следующий. Еще один. Теперь уже короче. Слабее.       Потом послышался голос. Пронзительный, отчаянный. Очень знакомый, но Мансон не мог понять, кто именно с ним говорит. – Эдди! Эй! Нет-нет-нет, смотри на меня!       Дастин Хендерсон. Его лицо мелькнуло где-то на подкорке сознания: бледное, в веснушках, испачканное грязью, смешанной со слезами. – Похоже, это критическая неудача, чувак… – Всё будет хорошо, слышишь?! Ты должен держаться! ДЕРЖИСЬ! Эдди, пожалуйста!       Голос Дастина, обычно такой уверенный и насмешливый, срывался на высокой ноте, напоминая, что тот был все еще ребенком. Ребенком, на глазах у которого сейчас умирал его друг. – Хотя бы под конец я не был трусом, да? – Эдди, ты не трус... Ты настоящий герой… – это был уже не крик, а шепот, вырванный из самой глотки, полный такой беспомощной боли, что её физически невозможно было вынести. – Пожалуйста… Пожалуйста, не уходи... Останься.       Эдди попытался пошевелить губами. Хотел пошутить, успокоить, сказать простое: «Все окей, Хендерсон. Все правда хорошо». Но язык превратился в бесформенный кускок ваты. Мысли текли медленно, вязко, как та самая лужа крови под ним. «Дастин... – промелькнуло в мозгу, ясно и горько. – Прости меня...»       За что? За то, что испугался? За то, что вернулся? За то, что теперь этот пацан, ставший ему другом, смотрит, как он умирает?       Рыдания теперь звучали приглушенно, будто Дастин отошел куда-то в сторону или просто исчез. Темнота наступала внезапно: не как ночь, а как статичная помеха на экране, как мертвые черно-белые точки, пожирающие картинку. Эдди жутко бесило, когда такие помехи мешали ему смотреть «120 минут» на MTV. «Дерьмо… Даже помереть не дают спокойно…»       И тогда боль исчезла окончательно. Ее просто не стало. Остался только нарастающий, монотонный гул в ушах. Он заглушил всё. Это и была тишина. Этот звук накрыл Эдди с головой, утягивая в мягкую, бездонную пустоту.       И в самой сердцевине этой пустоты едва-едва пробивался другой звук. Сначала он был таким тихим, что мог быть предсмертной галлюцинацией. Просто ощущением в отмерших нервах. Потом он становился четче. Ш-ш-ш-ш...       Шелест. Не резкий, а нежный, такой уютный. Шелест листвы, которую ласкает тёплый ветер.       Следом за звуком просочился запах: свежая хвоя, разогретая солнцем, сладковатая прель прошлогодней листвы. И что-то ещё… чистое, как воздух после грозы. Как летнее утро в лесу за городом. Запах, который не имел права быть здесь. Ее запах…       Рука сама потянулась к животу, к тому месту, где должна была зиять рваная рана от зубов. Пальцы впились в ткань футболки – его любимой, с выцветшим принтом. Под ней была только гладкая, целая кожа. Ни шрамов. Ни липкой, противной влаги. Ничего. «Что за…»       Он сжал кулаки, растерянно потрогал собственное лицо, провёл рукой по волосам. Всё было на месте. Леденящая слабость, тянувшая ко дну, исчезла. Тело чувствовало себя невероятно лёгким, почти невесомым. Он медленно осел на теплую землю и огляделся.       Покосившийся деревянный столик для пикника. Мох, зеленеющий на его ножках. Высокие сосны вокруг, пропускающие сквозь иголки косые лучи закатного солнца. И кривая коряга, о которую он тогда чуть не споткнулся. «Лес… – медленно пронеслось в его голове. – Это же то самое место…»       То самое место, знакомое до каждой травинки. То самое место, где сосны грели смолистые бока на солнце, а в воздухе пахло хвоей и земляникой. То самое место, где беседа с ней была мимолетной, но такой приятной и искренней. И хоть в лесу, как он теперь знал, водилась всякая чертовщина, здесь, на знакомой полянке у старого столика для пикника, всегда было спокойно, как дома. Мысль оборвалась, но сердце отозвалось частым, глухим стуком. «Бьется…»       Эдди замер, прислушиваясь. Ни гула в ушах. Ни рыданий. Ни криков. Лишь шум листвы и жужжание насекомых.       И смех. Лёгкий, серебристый, будто потрескивание магии, собирающейся на кончиках пальцев. Он звучал прямо за его спиной. Смех, что он слышал однажды здесь же.       Пытаясь успокоиться, Эдди глубоко вдохнул. К запаху леса вновь примешалось что-то сладкое, навязчиво-детское. Как жвачка «Bubble Gum» или «Chupa Chups». Он ненавидел этот запах. Когда-то ненавидел. Сейчас же он сводил с ума.       Опять ее запах. Ему не показалось.       Эдди застыл. Он боялся обернуться. Боялся, что голос и этот дурацкий сладкий аромат растворятся в воздухе, окажутся галлюцинацией умирающего мозга. Но этот смех был таким реальным. Таким… живым… «Это… невозможно, – его внутренний голос был сдавленным, растерянным. – Я же… Я же помню… Она умерла. И я… умер…»       Но воспоминания о жгучей боли, о липкой луже крови под ним, о сдавленном голосе Дастина уже казались далёким кошмаром, приснившимся кому-то другому, не ему. Реальность была здесь: солнце, греющее кожу, знакомая полянка с покосившимся столиком, сладковатый запах жвачки и ее смех.       Эдди медленно, будто боясь спугнуть, повернул голову и встретился с ней взглядом. Крисси Каннингем…       Еще мгновение назад ее здесь не было, но сейчас она сидела на краю столика, беззаботно покачивая ногами. Не в своём костюме черлидерши, а в простых джинсах и светлой блузке, которая делала её похожей на обычную девчонку, а не на школьную икону. Она улыбалась. Не той ослепительной, отработанной улыбкой со страниц школьного альбома, а другой – мягкой, чуть печальной, которая касалась только губ и не добиралась до глаз.       А что же глаза… Как и тогда, они были ее самой примечательной чертой. Они не были ни ясными, ни пронзительными, но всегда полными доброты и спокойной силы. Когда Крисси смотрела на Мансона, ему казалось, что она видела его насквозь. Но это не пугало, наоборот, она делала это с таким пониманием, что Эдди сам хотел открыться ей полностью.       Вот и сейчас, когда их взгляды встретились, захотелось рассказать ей все: как он трусливо убегал, столкнувшись с жестокой реальностью, как переборол себя, желая доказать этому гнилому городку, что он чего-то да стоит, как... ему было больно лишиться ее, так и не успев по-настоящему узнать…       Но он молчал, и в этой тишине произошло то, что не нуждалось в словах. Понимание и принятие того, что он, Эдди Мансон, на самом деле умер. Как и она, Крисси Каниннгем. Понимание, что все, что было раньше, уже не имеет смысла. Есть только сейчас, одно-единственное мгновение, доставшееся им в награду… Или в наказание…       Шока не было. Только странное облегчение, как если бы он наконец сбросил с плеч гирю, которую таскал так долго, что забыл, каково это – дышать свободно. И тихая печаль. Не из-за своей смерти, а из-за чего-то безвозвратно упущенного там, за границами этого леса. – Крисси? – прошептал Эдди, все еще страшась того, что это наваждение спадет. – Ты… Я… Мы же…       Она кивнула. Её мягкая улыбка стала чуть ярче. – Ага... – голос девушки был тихим и тёплым, как вечерний ветерок, пахнущий свежей травой и медом. – Я ждала тебя. Знала, что тебе понравится именно это место. Оно… Почему-то тут так хорошо, да?       Эдди сглотнул комок, внезапно вставший в горле. Он перевел взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Ни единой раны, ни одного синяка. – Знаешь… Это было… так страшно, – выдавил он, и голос предательски дрогнул на последнем слове. Он снова увидел багровое небо, почувствовал, как холодная влага растекается под спиной. – А здесь… Все иначе. Мне кажется, я мог бы вечность вдыхать этот запах и смотреть…       Он остановился и вновь взглянул на девушку, будто ребёнок, проверяющий, не исчезнет ли волшебство, если о нём говорить вслух. Крисси же рассмеялась, так громко и заразительно, что Эдди не смог сдержать улыбку.       Она слезла со стола и села рядом с ним на траву, так близко, что между ними оставалось лишь несколько сантиметров. Но никакой неловкости не было. Наоборот, теперь стало по-настоящему легко и комфортно. Будто так и должно было быть с самого начала. – Слушай, а тут тоже были эти летучие мыши? – неожиданно спросил Эдди. – В смысле… его летучие мыши. Противные, надоедливые твари… – Не-а, – просто ответила Крисси. Больше ее не пугали разговоры об Изнанке и другом мире. Сейчас это все казалось какой-то игрой на приставке или же сюжетом комикса, – На самом деле, такое ощущение, что я тут не больше минуты. Так что, не знаю… Время будто застыло в моменте, когда я… Была счастлива.       Он кивнул, разделяя ее чувства. Небольшую паузу, возникшую между ними, прервало жужжание пролетевшей над ухом пчелы. – А ты… ты видела его? Ну, Векну? В… конце? – он не смог назвать это «смертью», так как не ощущал, что их путь завершен.       Крисси задумалась, и её взгляд стал отстранённым, но не испуганным. – Видела. Но это как… помнить очень плохой сон. Детали расплываются. Но мне плевать… Он не может сюда добраться. Так что… – Она резко повернулась к нему, – Мы так и не успели завершить наш разговор. Скажи, тебе тоже было одиноко, правда? Среди всех этих… школьных правил, ярлыков…       Вопрос застал врасплох. Эдди хмыкнул, нервно проводя пальцами по скамейке. – Одиноко? Я был главным пугалом среди старшеклассников, Крис. «Спортсмены», «андеграундные наркоманы», «азиаты-отличники», «девчонки-экоактивистки», «чирлидирши»…       Он увидел, как она наиграно сощурила глаза, и в голос рассмеялся. – Ах-ха-х, прости! Так вот, где же я в этой пищевой цепи? Верно! И-и-и… Приз главного изгоя школы достается Эдди Мансону! – Он резко обернулся и забарабанил по скамейке. – Поверь, мне было не до одиночества. Нужно было вовремя пятки уносить, чтобы не надрали задницу. Да и мне плевать на то, кем я был в глазах этих придурков… – Я не про это… – она мягко покачала головой. – Я про то, что ты был странным. И прекрасно это знал. Знал, что не вписываешься в систему. И потому сделал свою странность щитом… Шипы, громкая музыка, фриковатый вид… Ты намеренно показывал себя таким. Один против всех. А я... – Крисси обняла себя за плечи легким движением, будто ей внезапно стало холодно. – Одна среди всех… Я научилась смеяться в нужный момент, носить «правильные» кроссовки, посылать воздушные поцелуи Карверу, потому что он капитан футбольной команды и нас считали идеальной парой. Моя странность стала моим позорным секретом. Мне казалось, что если кто-то её увидит, всё рассыплется. Я была внутри толпы. Я была её иконой. И я была так одинока, что это чувство каждый день звенело в ушах. Ты… понимаешь, о чем я?       Эдди внимательно посмотрел на неё и уверенно кивнул. Сейчас перед ним сидела не бывшая королева школы, а обычная девушка, которой нравилось прыгать по лужам босиком и громко смеяться. И такая Крисси безумно ему нравилась. – Ты стоял вне толпы и гордился этим, – Она продолжила уже увереннее, смотря прямо в его карие глаза, – а я стояла в центре толпы и боялась пошевелиться. Но… результат-то один. Мы оба были заперты в одиночных камерах. Просто стены разные. И все эти годы мы просто смотрели друг на друга сквозь решётки, думая, что по разные стороны баррикад. Вот, о чем я действительно жалею… – Ты просто не представляешь, какой я на самом деле трус. Перед первой большой игрой в клубе… я так волновался, что меня вырвало в туалете, – Вдруг выпалил он, сам удивившись своей откровенности. – Майк, Дастин, Лукас… они все казались такими уверенными, хотя и мелкие совсем. А я переживал, что все поймут, какой я на самом деле, и просто уйдут. Так что… я тоже боюсь. И, как видишь, не на все мнения мне плевать…       Крисси улыбнулась, и в этот раз улыбка коснулась её глаз. – А я… Писала стихи. Но так стеснялась этого, что всегда пряталась, чтобы никто не увидел. Чердак в доме бабушки, пустая раздевалка после тренировок, даже… в туалете иногда запиралась, – она ткнула Эдди в бок, когда тот не удержался и прыснул в кулак после ее признания. – А ну, хватит ржать, Мансон! – Хорошо-хорошо, только перестань! Ты же так убьешь меня во второй раз! – Эдди театрально схватился за сердце и упал на траву, закрывая глаза. – И что? Кто-то… узнал о твоем увлечении? – спросил он, уже зная ответ. – Нет. Меня никто не искал, а я так никому и не рассказала…, – она пожала плечами; её ответ прозвучал без обиды, просто как констатация факта.       Эдди покачал головой, и давно копившееся сожаление вырвалось наружу тихим, горьким вздохом. – Чёрт. Мы… мы могли бы, наверное…Дружить? Или что-то в этом роде. Ещё тогда. – Да, – согласилась Крисси, и это слово повисло в воздухе. – Могли бы….       Но вместо горечи в её голосе была лишь лёгкая, светлая грусть. Как будто здесь, в этом «после», можно было наконец признаться в том, какими глупыми они были. Просто увидеть упущенные шансы, как старые фотографии в альбоме, и отпустить. Начать… Все сначала. Там, где нет штампов, страхов и условностей… – Ты могла бы сочинять песни, а я бы исполнял их на гитаре… – Эдди продолжал говорить, наблюдая за плывущими облаками, – Я же говорил тебе, что все еще играю?       Крисси покачала головой, но её глаза смеялись. – О да-а-а… Причем несколько раз. Ты не успокоишься, пока не похвастаешься своей гитарой, да? – Это моё второе сердце, Крис! – воскликнул он, поднимаясь на локтях. – Или уже первое?… Я же все-таки умер. И вообще, если бы ты знала, что я посвятил тебе свое последнее соло, то так не говорила бы!       Он вдруг замолчал, сам удивляясь, как легко теперь шутит об этом. И тут его взгляд упал на опушку. Под старой сосной стояла его гитара. Точнее, не Rich Warlock, но что-то очень похожее: ярко-красный корпус в форме разорванной звезды, множество царапин и блестящие лады. – Ого…, – тихо выдохнул Эдди. – Она… она всегда тут была?       Крисси посмотрела туда же, и в её глазах промелькнуло понимание. – Наверное, нет? Мне кажется, это место… оно подкидывает то, что мы хотим видеть. То, что нам нужно.       Эдди, не раздумывая, подошёл и взял гитару. Она оказалась идеально настроенной. Лёгким движением пальцев он провёл по струнам. Чистый, знакомый звук разлился по лесу. – Как будто никогда и не расставались, моя малышка…, – пробормотал он, и его лицо озарилось такой искренней, детской радостью, что Крисси невольно улыбнулась в ответ.       Она подошла ближе, глядя на инструмент с каким-то странным благоговением и тоской. – Я… я всегда хотела попробовать, – призналась она так тихо, что её почти заглушил шелест листвы.       Эдди замер, держа гитару. – Серьёзно? Крисси Каннингем, королева Хоукинс Хай, мечтала взять в руки электрогитару? – Мечтает…, – поправила она с лёгкой горечью. – Я до сих пор хочу этого. Хочу перестать быть пленницей образа, который я надела в седьмом классе и забыла, как его снять. А играть на гитаре… Я бы словно надела бы что-то своё. Настоящее. Но… Получится ли? – Да брось, – Эдди махнул рукой. – Смотри, всё просто.       Он аккуратно передал ей гитару. Она взяла её так осторожно, будто это было что-то хрупкое и невероятно ценное. Положение было неудобным, неуверенным. – Так, а ну! – он легонько стукнул ее по запястью, – Хватит держать ее, будто нецелованную даму! Давай увереннее. Вот, поддерживай здесь. Нет, чуть ниже. Так, давай я покажу.       Он встал сзади, его руки легли поверх её пальцев, поправляя постановку на грифе. Прикосновения Эдди были тёплыми, твёрдыми, но при этом... Очень нежными. От них по, казалось бы, уже неживому телу Крисси пробегали мурашки. – Вот этот палец сюда. А этим просто придерживай. И дёргай вниз, как чувствуешь. Отдайся музыке. Вот так…       Она попробовала. Раздался глухой, невыразительный скрежет. – Давай еще раз.       Новая попытка. Звук был уже чище, но тихий и робкий. – Сильнее, Крис! Не бойся её! Она должна кричать! Петь вместе с тобой!       Девушка сжала губы, собралась и ударила по струнам. Родился настоящий, пусть и простой, мощный аккорд. Он прокатился эхом между деревьями, нарушая идеальную тишину этого места чем-то диким и живым.       И вдруг её плечи задрожали. Гитара выскользнула из ослабевших рук, и Эдди успел подхватить её, прежде чем та упала на землю. Он увидел, как по щекам Крисси покатились слёзы. Тихие, безудержные. – Я… я потратила свою короткую жизнь… – её голос был разбитым, полным такой ненависти к себе, что у Эдди перехватило дыхание. – …на то, чтобы быть кем-то другим! Может, я могла бы играть с вами в D&D, ведь это… интересно! Я бы слушала твои кассеты или играла бы сама! Но нет… Я говорила, что люблю Мадонну, а настолки - порождение дьявола… Я потратила всё время на то, чтобы услышать аплодисменты людей, которые не заслуживали даже моего чиха! И я умерла, даже не попробовав… даже не попробовав быть собой!       Она наконец подняла на него глаза, полные стыда и отчаяния. Эдди молча подставил гитару к скамейке и присел перед Крисси на корточки. Он протянул руки к ее лицу, молча прося разрешения коснуться. Девушка неуверенно кивнула, и тогда Эдди дотронулся до ее мокрых щек, заставляя посмотреть прямо в его карие глаза. – Эй… Эй, Фея… Послушай меня. Я ведь такой же. – Что? – она фыркнула сквозь слёзы. – Ты всегда был собой. – Да? – он усмехнулся, но в его улыбке не было веселья. – Я, который наряжался в кожу и шипы, чтобы все боялись подойти и разглядеть, какой я размазня? Я, который бунтовал против системы, которой в глубине души так боялся? Я прятался, Крис. Так же, как и ты. Просто моя маска была другой. «Не трогайте психа, а то палец откусит». Мы оба были в клетках. Неужели забыла, как ты совсем недавно говорила об этом... О том, как мы на самом деле похожи…       Он большими пальцами стирал с ее щек появляющиеся слезы. Грубые, покрытые мозолями пальцы слегка царапали кожу, но Крисси казалось, что эти прикосновения были самыми приятными в ее жизни. – Но посмотри... Больше нет Хоукинс Хай. Нет Карвера с его тупыми дружками. Нет наших родителей с их ожиданиями. Есть только ты, я и эта идеальная гитара. И ты, Крисси Каннингем, только что заставила её кричать. По-настоящему. – Он пристально посмотрел в ее глаза. – Это и есть быть собой. Прямо сейчас. Нам дали этот шанс. Пусть на мгновение. Плевать. Давай воспользуемся им по полной. Согласна, Фея?       Крисси смотрела на него, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Слёзы постепенно иссякли. Она медленно кивнула, впитывая его слова. – Знаешь, – сказала она тихо, но голос ее уже не дрожал, – Я горжусь… что в последние наши мгновения перед смертью мы стали тем, кем хотели быть. Хоть на минуту.       Эдди улыбнулся, и это была его самая настоящая, беззащитная улыбка. – А кто сказал, что они последние? Может, это только начало, а? – Он поднял гитару и снова вложил её в руки девушки, – Ну что, сыграем еще раз? Вместе.       Она кивнула. На этот раз её пальцы легли на гриф увереннее. Его рука снова накрыла её, направляя, поддерживая. Они вместе взяли аккорд. И ударили по струнам.       Звук, который они извлекли, был уже не просто нотой. Это был акт освобождения. Громкий, чистый, бесстрашный аккорд. Их общий рифф. Их первая и последняя, но от этого не менее прекрасная, победа.       Это звук растаял в воздухе, оставив после себя лёгкую вибрацию. И Эдди почувствовал, как меняется само пространство вокруг. Золотой свет, заливавший лес, начал терять чёткость границ. Он не меркнул и не становился ярче: он просто… смягчался, растворяясь в чём-то более объёмном, без цвета и названия. Стол, деревья, трава под ногами – всё стало прозрачным, как будто нарисованным акварелью.       Из этого сияния донёсся звук. Не один, а несколько, сплетающихся в мелодию, которую нельзя было услышать ушами, но можно было почувствовать сердцем. Душой. Отзвук их гитарного аккорда. Далекий, чистый смех, в котором угадывались её нотки и его хрипотца. И шелест – теперь уже не листьев, а страниц, быстро перелистываемых чьей-то нетерпеливой рукой.       Эдди опустил руку, всё ещё лежавшую поверх пальцев Крисси. Положив голову ей на плечо, он прикрыл глаза, наслаждаясь чудесной музыкой, и тихо спросил: – Значит… пора?       Крисси не ответила сразу. Она слегка выпрямилась, но не для того, чтобы отдалиться. Девушка взяла его руку в свою, переплела пальцы. Её прикосновение было самым реальным, что он когда-либо чувствовал. «Этот мир – вот, что реально. А все, что было «до», лишь наваждение, морок…» – Да..., – сказала она тихо, но с непоколебимой уверенностью. – Это новое начало, Эдди. У нас впереди еще столько всего… Ты так и не сыграл мне ту песню, что исполнял на конкурсе Талантов. Не научил играть в Подземелья… А я… Не прочитала тебе своих стихов.       Она повернула голову к источнику света и звука, и её профиль озарился светом. Эдди посмотрел на их сплетённые руки, потом – на её лицо, и старая, привычная ухмылка тронула его губы. Он был по-настоящему счастлив. – Это будет интересное приключение. Обещаешь, что не бросишь меня? – выпалил он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки авантюриста, готового вновь кинуть двадцатигранный кубик.       Крисси повернулась к нему, и её улыбка стала такой же, как тогда, в лесу, – искренней, чуть озорной. – Если ты не станешь обузой, Мансон. – Ах, Фея… Ты ранишь больнее клинка…       Они вновь рассмеялись, медленно поднимаясь на ноги. Гитара, оставленная прислонённой к скамейке, начала растворяться в воздухе. Эдди не оглядывался. Он сжимал руку Крисси, а она – его.       И они пошли. Не в неизвестность. А навстречу чему-то новому. Шаг за шагом, плечом к плечу, два силуэта на фоне разгорающегося сияния. Лес вокруг них таял, уступая место бесконечному свету, который принимал в себя звук их смеха, отзвук аккорда и лёгкий, сладковатый запах жвачки, навсегда смешавшийся с запахом сигаретного дыма. Они шли вперёд – не изгой и королева, не фрик и кукла, не жертвы образов… Просто Эдди и Крисси, начавшие своё самое большое приключение там, где все остальные заканчивают.

***

      Рассвет в лесу Хоукинса был тихим. Первые бледно-розовые лучи пробивались сквозь густую хвою, цепляясь за паутину, касаясь мха на старых корягах. Они упали и на покосившийся деревянный столик для пикника – тот самый, забытый людьми, помнивший разве что шепот ветра и голоса двух потерянных подростков.       На его шершавой поверхности лежали два предмета, которых тут быть не могло.       Гитарный медиатор. Чёрный, потёртый по краям, с едва заметным логотипом «Hellfire Club». Посередине – аккуратная трещина, будто его сильно сжали в руке в последний, решающий момент.       Рядом, почти касаясь его, лежал обгоревший по краям лепесток магнолии. Когда-то белый и бархатный, теперь он был почерневшим от жара и времени, но в своей сердцевине всё ещё хранил след былой нежности.       Луч солнца медленно пополз по столу. Он коснулся сначала медиатора, и тот, будто сделанный из утреннего инея, стал терять чёткость, истончаться, превращаясь в золотистую пыль. Поток света перешёл на лепесток. Тот чуть дрогнул и рассыпался пеплом, смешавшимся с первой росой.       Лёгкий, едва заметный ветерок, подхватил то, что осталось от них, и понёс прочь, к поднимающемуся солнцу…       На столе не осталось ничего. Ни памяти, ни следов. Тишина стала абсолютной. Даже ветер, казалось, затих. Но в ней, если очень захотеть, можно было услышать отзвук чистого аккорда и счастливый смех, навсегда унесённый ветром в небо над Хоукинсом…