Whiskey & Cherry

      Хенджин поправляет воротник рубашки в сотый раз за последние два часа. Руки слегка подрагивают от переживаний и мыслей, что его будущий муж окажется каким-нибудь тираном. Или, что хуже, сошлёт его куда подальше от себя и забудет, что они супруги. Феликс давно попросил его успокоиться, но Хенджин не может, только мамин подарок — тонкий золотой браслет, — немного помогает сбавить накал страстей в собственных мыслях.       — Хенджин, сядь. Ты испортишь укладку, твоя мама будет очень не рада этому.       — Если бы она хотела быть рада, не продала бы меня неизвестно кому.       Феликс только устало вздыхает. Ему, вообще-то, нервничать противопоказано — седьмой месяц беременности пока проходит спокойно, но всегда есть риск преждевременных родов.       — Лучше расскажи, как там мой маленький племянник?       — Это, всё-таки, племянница.       — Шутишь?       — Нет. Она передвинула на прошлой неделе ручку и врач рассмотрел лучше.       — Обалдеть. Девочка… Чани-хён, наверное, рад?       — Ты бы видел его. Он чуть не разрыдался прямо в кабинете, а потом, когда Муён-и рассказал, светился, как лампочка.       — Уже выбрали имя?       — Хаён. «Красота лета», она у нас в самом начале июля родится.       Хёнджин шмыгает носом, совсем не красиво, как в детстве.       — Я рад за вас.       — А я за тебя, Джини. Уверен, что твой муж окажется хорошим человеком.       — Думаешь?       — Знаю. Поверь чутью замужнего омеги.       Возможно, Феликс прав. Может быть, этот неизвестный мужчина действительно хороший по натуре человек? И они с Хёнджином смогут стать хотя бы друзьями? Или ему повезет и из этого ненужного брака выльется нечто большее? То, о чем мечтают все дети — настоящая любовь, как в сказке. Прямо как у Феликса и Чани-хёна. Чтобы как в маминых романах — один раз и навсегда, крепко-крепко.       Через час Хёнджина просят переодеться — его жених (какое же странное слово) лично выбрал для него свадебный костюм. Чёрный шёлк новой рубашки, очень дорогой на вид и наощупь, блестит под светом, пока Хёнджин застегивает мелкие пуговички. Глубокий вырез кажется неуместным для такого официального мероприятия, как свадьба, но сомнения отпадают, когда мама начинает плакать от счастья и бесконечно повторять, какой у неё красивый сын. А сам Хёнджин ничего особенно красивого не видит, только размышляет, почему его наряжают в чёрное, как жениха.       Понимает, когда уже стоя у алтаря, осматривает немногочисленных гостей. Бан Чан держит Феликса за руку, пока тот что-то объясняет их сыну, Муёну. Мальчик раз за разом что-то переспрашивает, но в итоге спокойно устраивается на высоком стуле между родителями. Феликс, поглаживая круглый живот, тоже успокаивается. Родители самого Хёнджина сидят в первом ряду, но не разговаривают друг с другом вообще. Мама предпочитает изучать украшения зала, так любезно предоставленные семьёй жениха её сына. А отец только смотрит в окно, избегая взгляда на сына.       С противоположной стороны гостей не больше — родители будущего супруга Хёнджина, молодая девушка и два парня, которые с интересом рассматривают пару Бан Чана и Феликса и их сына. Парень, который кажется Хёнджину старшим, что-то всё время говорит своему спутнику, а тот только улыбается и иногда отвечает.       Хёнджин нервно кусает губы, когда понимает, что ожидание затягивается. Он стоит у алтаря в одиночестве, старательно избегая мыслей, что он в неудачном анекдоте, где его бросила невеста. Он надумывает, наверняка просто какая-то задержка, форс-мажор. Нет, просто его жених понял, что не нужен ему никакой Хван Хёнджин, родители которого на грани банкротства и этим браком пытаются спасти себя и…       Дверь открывается, вытаскивая Хёнджина из тонны странных мыслей. Он вздрагивает, провожая взглядом регистратора, бессовестно опоздавшего. Остаётся дождаться… Невесту? Жениха? Хёнджин слишком сильно запутался. Со стороны гостей второго жениха он слышит какой-то шум — к парочке парней подсаживается третий и что-то тихо им рассказывает.       Когда дверь снова открывается, Хёнджин невольно задерживает дыхание.       Солнечный свет заливает пространство небольшого зала, очерчивая невысокую фигуру. Всё-таки мужчина — слишком широкие плечи и мощные руки для девушки. Ну и брючный костюм. Хотя, фата на месте, на самой макушке, аккуратно закреплена чем-то, похожим на заколки с цветами. Хёнджин выдыхает, не осознавая, следит за шагами своего жениха. Он не испытывает ничего, кроме тонкого страха и неизвестного раньше трепета. Краем глаза он замечает удивление на лице Феликса и хёна, очевидно, узнавших человека, сейчас неизбежно приближающегося к алтарю.       Шаг, два, три и вот они стоят напротив друг друга. Хёнджину приходится чуть наклонить голову, чтобы посмотреть прямо в глаза жениху. За тонкой тканью фаты его лицо видно идеально — аккуратные, маленькие губы, красивая линия подбородка, хоть и кажущаяся поначалу кривоватой, тёплый взгляд круглых глаз и такие красивые рыжие волосы. К ним хочется прикоснуться, зарыться пятернёй, вдохнуть еле уловимый аромат вишни. Он убирает фату с лица жениха, изучает его несколько секунд. Хёнджину кажется, что всё сейчас не реально: ни этот человек перед ним, одетый в ужасно дорогой костюм от Dior, ни его тяжёлый парфюм с легкой ноткой чего-то сладкого (феромоны?), ни легкий голос регистратора. Хёнджин вслушивается, стараясь уловить имя.       Со Чанбин. Один из самых завидных женихов, каких хотят себе отхватить девушки. Наследник огромного ресторанного бизнеса, племянник одного из министров экономики страны. Омега, старающийся скрыть свою истинную природу. Открывший её только тому, с кем его связала жизнь и нечестный сговор родителей.       — … можете обменяться кольцами, — голос регистратора звучит неожиданно тихо, словно через толщу воды.       Девушка, которая до этого была среди гостей Чанбина, быстро оказывается рядом — в её руках подушечка с кольцами. Чанбин улыбается ей, первым берёт кольцо и надевает его на безымянный палец Хёджина. Белое золото холодом окутывает кожу, чужие пальцы осторожно придерживают ладонь Хвана. Он, опомнившись, кивает девушке в знак уважения, берёт второе кольцо — это с небольшим пояском бриллиантов, и повторяет то же действие. Тёплые руки Чанбина сжимают его собственные в поддерживающем жесте на секунду, снова отпуская. Хёнджин чувствует жуткую неловкость, особенно когда слышит шепот Муёна и Чани-хёна.       — Объявляю вас супругами. Можете поцеловать друг друга.       Хёнджин невольно на секунду бросает взгляд в зал в поисках поддержки. Бан Чан уверенно кивает ему и улыбается, как и Феликс. Хёнджин только быстро вдыхает носом перед тем первым поцелуем за долгие годы. Чанбин только ждёт, ему самому не хочется торопиться, ведь после этого поцелуя их брак будет официально подтверждён. Он уже, на бумаге, но после одного жалкого поцелуя кольца на их пальцах будут не просто безделушкой.       — Целуй в самый уголок, если не хочешь, Хёнджин, хорошо?       Хёнджин вздрагивает. Голос Чанбина чуть хриплый, но полный настоящей поддержки и какой-то неподдельной заботы. Он только кивает на совет и наклоняется. Аромат вишни в момент соприкосновения кожи с кожей дурманит сильнее, чем наркотики, которыми Хван баловался в университете в Америке. Он слышит резкий вдох у самого уха, чувствует момент, когда Чанбин хватает его ладонь. И отстраняется.       Муён радостно хлопает в ладошки и смеётся, Чан поднимает его на руки и подходит вместе с Феликсом первым. Хёнджину хочется плакать, пока он принимает поздравления вместе со своим уже мужем. Чанбин учтиво поздравляет Феликса со скорым пополнением в семье и желает лёгких родов, на что получает благодарную улыбку от Чана. Родители обоих молодожёнов демонстративно уходят сразу же. Со стороны Чанбина остаются только девушка и трое его друзей.       — Хёнджин, прошу примите это от меня в знак благодарности и признательности, — она подходит первая, уважительно кланяется. Хёнджин кланяется в ответ.       — Благодарю вас…       — Со Набин, старшая сестра Чанбина. Можете просто звать меня нуна.       — Спасибо, нуна.       Через несколько минут в зал вбежал Муён. Он подбежал к Чанбину, который как раз остался один на минуту, пока Хёнджин разговаривал с кем-то из гостей.       — Дядя Чанбин! — Муён дёрнул его за пиджак. — Это тебе! Чтобы ты не грустил!       Чанбин опустился на корточки, принял камешек, посмотрел на него. И вдруг улыбнулся — светло, искренне, впервые за весь день.       — Спасибо, маленький. Это самый лучший подарок.       Муён довольно кивнул и убежал обратно к родителям. Они остались вдвоём — Хёнджин и Чанбин, не знающие куда сбежать от неловкости.       — Хёнджин, если ты голоден, я могу отвезти тебя…       — Не нужно. Я поеду домой.       — Твои родители утром отправили твои вещи в мою квартиру.       Хёнджин устало морщится. Его выпнули из родного дома сразу же, как только замаячила возможность.       — Тогда я в любом случае еду домой. Только к… Нам.       Тишина в машине была плотной, почти осязаемой. Хёнджин сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как городские огни превращаются в длинные светящиеся полосы. Аромат вишни, теперь смешанный с запахом кожи салона и дорогим парфюмом Чанбина, всё ещё витал в воздухе, напоминая о недавнем поцелуе. О том сжатии ладони.       — Ты можешь снять пиджак, если тебе неудобно, — тихо сказал Чанбин, не отрывая глаз от дороги. Его голос в замкнутом пространстве звучал иначе — глубже, спокойнее.       — Всё в порядке, — пробормотал Хёнджин, хотя шёлковая ткань рубашки прилипала к вспотевшей спине.       Ещё несколько минут тянущейся тишины.       — Спасибо, — внезапно выдохнул Хёнджин, сам не понимая, за что именно. За совет насчёт поцелуя? За терпение? За то, что вообще пришёл?       Чанбин мельком взглянул на него, и в свете фонарей его глаза на мгновение вспыхнули тёплым янтарём.       — Не за что. Это должно было быть… обоюдно комфортно. Насколько это возможно в таких обстоятельствах.       Таких обстоятельствах. Словно холодной водой окатило. Да, конечно. Сделка. Контракт. Брак по расчёту. Всё, о чём он пытался не думать, глядя в его тёплые глаза у алтаря. Хёнджин сжал кулаки, чувствуя, как широкий ободок кольца впивается в кожу — как будто нацепили ошейник.       Машина плавно остановилась у высокого, строгого здания в престижном районе. Хёнджин открыл дверь, и, ступив на твёрдую землю, невольно задрав голову, увидел бесконечную высоту стеклянных этажей. Один из них теперь его. Их.       Пентхаус. Пространство было огромным, выдержанным в минималистичных, почти стерильных тонах: бетон, стекло, тёплое дерево и акценты холодного металла. Панорамные окна открывали ослепительный вид на ночной город, но от этого становилось только более одиноко. Ни одной лишней безделушки, ни одной случайной книги. Как будто здесь никто не жил по-настоящему.       — Я редко бываю тут, — сказал Чанбин, словно угадав его мысли. Он снял пиджак и небрежно повесил на спинку стула у кухонного острова. — Большую часть времени провожу либо на работе, либо в отелях. Но для… начала это место показалось мне наиболее подходящим. У тебя будет своя комната, разумеется.       Он провёл Хёнджина по широкому коридору и открыл одну из дверей. Комната была просторной, светлой, с собственной ванной и, что самое главное — с дверью на балкон. На большой кровати аккуратно лежал его собственный, знакомый чемодан и несколько коробок. Вид родных вещей в этом чужом, холодном пространстве вызвал неожиданный приступ тоски.       — Всё твоё уже здесь. Завтра приедет стилист, подберет тебе одежду для гардероба, — Чанбин говорил деловито, но без высокомерия. — И ещё… Это тебе.       Он протянул Хёнджину тонкий планшет. На экране горел простой, элегантный интерфейс с несколькими иконками.       — Здесь внутренняя система дома. Ты можешь заказать еду у повара, вызвать уборку, записаться в спортзал на нижнем этаже. Твой личный счёт уже привязан, лимиты сняты. Покупай всё, что посчитаешь нужным.       Хёнджин молча взял планшет. Его пальцы чуть дрожали. Всё было продумано до мелочей. Как для ценного, но абсолютно чужого актива.       — Зачем? — сорвалось у него. — Зачем всё это? Ты же мог просто… поселить меня где-нибудь на окраине и забыть. Выполнив формальности.       Чанбин замер в дверном проёме, его силуэт чётко вырисовывался на фоне светлого коридора. Он обернулся, и его лицо было в тени.       — Потому что мои родители могут запросто явиться с «дружеским визитом». Потому что светская хроника любит совать нос куда не просят. И потому что… — он сделал паузу, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя узником, Хёнджин. Ты и так оказался в этой ситуации не по своей воле. Минимальный комфорт — это то, что я могу тебе гарантировать по контракту. И то, чем считаю нужным обеспечить.       По контракту. Да, конечно.       — А что насчёт… нас? — голос Хёнджина звучал тише шёпота. — Что ожидается? От нас?       Чанбин вздохнул. Длинный, усталый звук.       — Ничего, что не было бы обоюдным и проговоренным заранее. У нас есть время, чтобы… привыкнуть друг к другу. Я не тиран, — в его голосе вдруг прорвалась та самая лёгкая хрипотца, что была у алтаря. — И у меня нет намерения «ссылать» тебя куда-либо. Для внешнего мира мы — счастливая, новоиспечённая пара. А что будет внутри этих стен… Это решим только мы.       Он помолчал, глядя куда-то в сторону, будто колеблясь.       — Когда захочешь, обсудим детали. Расписание, правила, если они будут нужны тебе, всё такое. А сегодня ты, должно быть, устал. Отдохни.       И, кивнув, Чанбин вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Хёнджин остался один. Абсолютно один в центре роскошной, безмолвной вселенной. Он медленно подошёл к окну, прижался ладонью к холодному стеклу. Где-то там, в другом конце города, сейчас Феликс, наверное, укладывает спать Муёна, а Чан читает им сказку. У них есть своя, настоящая история.       А у него есть эта тишина, этот планшет с безлимитным счётом и тёплое, пульсирующее воспоминание о прикосновении губ к уголку рта и крепком сжатии руки.       Он разжал кулак и посмотрел на обручальное кольцо. Белое золото тускло блестело в свете луны. «Что будет внутри этих стен… Это решим только мы».       Впервые за весь этот безумный день в его груди, рядом с комом страха, шевельнулось нечто иное. Не надежда — ещё нет. Но острое, колкое любопытство. К человеку, который надел на него это кольцо и сказал «просто целуй в самый уголок». К тому, что они могли бы решить.       Хёнджин отвернулся от окна и медленно начал расстёгивать пуговицы своей чёрной шёлковой рубашки. Первый день его новой, вынужденной жизни подошёл к концу. Завтра начнётся что-то другое.

***

      Первое утро в качестве замужнего проходит… Спокойно. Чанбина дома не оказывается — вместо него записка на холодильнике. По неаккуратности почерка видно, что он очень торопился — похоже, вызвали по работе. «Уехал срочно. Прости:))». Записка выглядит совершенно нормально, словно они действительно любящая пара молодожёнов, а не только вчера впервые увидевшие друг друга незнакомцы. Чанбин для него никто, муж — только на бумаге, даже не друг.       Хёнджин пишет о своих переживаниях Феликсу, а тот звонит через пятнадцать минут. На фоне у него привычный шум города из открытого окна, еле слышный гул стиральной машины, микроволновка.       — Криса сегодня вызвали в офис, я остался один пока что. Чего у тебя там?       — Мне скучно. И страшно немного.       — И почему страшно?       — Он ушёл с самого утра, и квартира слишком огромная.       — Хёнджин, у него есть имя. И, как я понял, всё вчера закончилось хорошо?       — Да. Мы просто разошлись по своим спальням.       — Хёнджин, ты… Он же омега. Он не навредит тебе. Максимум — твои вещи пропахнут его феромонами.       Хенджин тихо смеётся.       — Прости, я надумал, да?       — Именно.       — Просто, Чанбин, он такой уверенный. Ты видел его, он же вообще ни в чем не сомневался.       — Я уверен, что тебе просто кажется. Ты правда надумываешь, Хёнджин. Доверься ему. Вам жить вместе. Попробуй просто подружиться с ним. Ты можешь быть его мужем просто для галочки. Обсудите это. Окей?       — Окей.       — Ты молодец. Переживать нормально, я тоже боялся, когда вышел замуж за Чани-хёна. Но мы научились жить вместе, быть семьёй. А ты можешь стать Чанбину другом. Просто постарайся.       Хёнджин чувствует слёзы в глазах — от собственной неуверенности, глупости. От того, что не может довериться новому человеку, который, очевидно, предрасположен к нему, хочет просто обычных взаимоотношений. Хочет… Дружбы?       — Ликси, ты меня снова спасаешь от собственной пустой головы.       — Она не пустая. Просто ты слишком много думаешь, иногда нужно не думать.       — Хорошо, я тебя понял.       — И хватит плакать.       Хёнджин невольно улыбается, пока они обсуждают, как проходит беременность Феликса, а потом возвращается Бан Чан, присоединяющийся к их разговору, и приходится прощаться.       Хёнджин снова смотрит на записку на холодильнике. Чанбин вчера предложил заказать ужин, но настроения не было у обоих. Новый планшет лежит в спальне, на тумбочке, поэтому путь лежит туда. В корзину летит целый список продуктов: несколько видов риса, лапша, вырезка — говяжья и свиная, овощи, фрукты, сладкое, какие-то приблуды для дома, другая ерунда которая попадается на глаза. Через час он принимает заказ у доставщика, который слегка недовольно смотрит на него в ответ. Хёнджин порывается дать ему чаевые, как в Штатах пару недель назад, но вовремя передумывает. Он запирает дверь и перетаскивает пакеты на кухню, заполняет холодильник, а для себя оставляет упаковку мороженого. Можно заняться картинами, дописать одну, которая лежит свёрнутой в углу комнаты, но сегодня ему совсем не хочется брать в руки кисти. Хочется просто… Подумать о своей жизни, о том, где он оказался, с кем свёл его несправедливый договор родителей.       В голове всё ещё не укладывается, что Чанбин — омега. Аромат его феромонов еле уловимый. Подавители? Наверняка. Хёнджин и сам их пьёт, особенно последние две недели — родители настояли, что после возвращения из Америки он будет принимать таблетки регулярно. Потому что будет свадьба, потому что нельзя отпугнуть его омегу. Навязанного омегу. Хёнджин снова вздыхает, запихивая ложку с мороженым в рот. Чанбин больше похож на альфу — он сильный, накаченный, его бицепс размером с голову самого Хенджина, независимый и… Добрый. И так сладко пахнет, хоть и еле уловимо. Хёнджин только знает, что ему приятен этот слабый аромат вишни, не спелой, вчера днем слегка кислой от страха, вечером — немного пряной и терпкой от усталости. Интересно, учуял ли Чанбин аромат Хёнджина? Ему когда-то сказали, что его виски слишком сладкий для настоящего альфы. Думает ли Чанбин так же? Или ему… Понравилось?       Доев мороженое, Хёнджин моет ложку, немного прибирается в своей комнате. Какая-то глупая рутина, но очень приятная — он делает это в своем доме, хоть он и не принадлежит ему лично, его имя не вписано в документы. Пока он прибирается, пропускает сообщение от Чанбина (когда только успел записать номер?) — стилист приедет к трём часам дня. Хёнджин проверяет время на экране — ещё час. Поэтому он идет в душ.       Стилист, девушка лет тридцати, и её помощники приезжают к трём. Хенджин, отвыкший за последние три года от роскоши, удивлённо изучает множество чехлов и коробок, которые только прибавляются и прибавляются.       — Господин Хван? Меня зовут Соён. Рада работать с вами. Господин Со просил помочь вам обновить гардероб в соответствии с вашим новым положением и, конечно, личным вкусом.       «Новое положение». Хёнджин сглотнул и кивнул, пропуская их внутрь. Последующие два часа прошли в смутной нереальности. Соён и её команда были вежливы, профессиональны и невероятно эффективны. Они вынимали из чехлов одежду, аксессуары, обувь, аккуратно раскладывая на диване и стульях в гостиной. Хёнджину предлагали примерить то одно, то другое, оценивали посадку, цвет, комбинации. Всё было дорогим, качественным, стильным, но настолько чужим. Словно они одевали манекен для показа коллекции «Молодой супруг наследника Со».       — Мне не нужно столько, — попытался возразить Хёнджин, когда на его кровать уже легла вторая стопка водолазок.       — Господин Со настаивал на полноценном гардеробе на все сезоны и случаи жизни, — мягко, но не допуская возражений, ответила Соён. — Вам предстоят светские мероприятия, ужины, возможно, поездки. Всё должно быть учтено заранее, чтобы добавить необходимые вещи только в случае крайней необходимости.       Когда они, наконец, уехали, оставив после себя запах новых тканей и легкую головную боль, Хёнджин ощущал себя полностью опустошённым. Комната, и без того чужая, теперь была заполнена вещами, которые он не выбирал. Он повалился на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Где-то под всеми стопками одежды зарыт телефон, до сих пор не подающий призраков жизни. Оценив количество новых вещей и шкафов, Хенджин разочарованно вздыхает — нужно купить шкафы. Об этом он и пишет Чанбину, после чего принимается временно раскладывать вещи по свободным полкам имеющегося небольшого шкафа.       Вечером он готовит ужин — самый простой суп с манду. Готовит побольше — вдруг Чанбин захочет поесть. Телефон все так же молчит.       Спать Хёнджин ложится ещё до прихода Чанбина с работы. Он не ждёт, хоть что-то внутри и хочет, но он не решается. Только пишет небольшую записку, что ужин в холодильнике и его можно есть.       В квартире только Хёнджин. И его одиночество.

***

      Просыпается Хёнджин от стука в дверь своей спальни. Он нехотя встаёт и открывает — перед ним стоит Чанбин в обычных домашних вещах.       — Доброе утро.       — Доброе, — голос звучит хрипло и низко после сна, поэтому Хёнджин откашливается, — Ты чего так рано?       — Мне сейчас написали, что нужно вечером обязательно быть на открытии новой картинной галереи.       — Зачем?       — Чтобы посветить лицом и не позорить семью.       Шестерёнки по утру в голове двигаются очень медленно. Ну, пускай сходит, зачем ему нужен Хёнджин рядом? Осознание приходит быстро:       — Я там должен быть.       — Да. Мы оба.       — Вот чёрт.       Он идет на кухню из комнаты, наливает себе воды, обдумывая.       — Надо притворяться идеальной парочкой?       — Конечно. Вся эта светская тусовка очень хочет увидеть наш позор.       — Да уж. Учитывая, что моя семья столько лет была на грани банкротства, а тут такой удачный брак их непутёвого сына.       Хёнджин садится на высокий барный стул. Чанбин проходит мимо к кофемашине.       — Никто не должен узнать, что я омега, Хёнджин, — он смотрит на Хёнджина пристально, очень убедительно, — никто. Это… Отец скрывает это с самого моего детства.       — Вот у-… Урод.       Чанбин тихо смеётся, пока наливает себе кофе. Хёнджин невольно засматривается на то, как мягко сейчас Чанбин выглядит, насколько сильно он омега на самом деле, хоть и скрывает.       — Он тот ещё урод. К слову, нам нужно всех обмануть, поэтому…       — Близость?       — Именно.       — Что позволишь?       — Держаться за руки, клади руку на поясницу, приобнять. Типичная парочка, скрывающая свою… Любовь. Кстати, там будут твои друзья.       — В каком смысле?       — Бан Чан помог моему организатору подобрать музыку, а Феликс априори его спутник. Поэтому скучать со мной тебе не придётся.

***

      Вечер проходит удивительно спокойно. Чанбин держится на публике идеально, подбадривает Хёнджина, аккуратно держит его ладонь, слегка дёргается, когда Хёнджин в первый раз за вечер кладет свою руку ему на поясницу, но только хитро улыбается и просит не убирать. Хёнджин и не убирает — только прижимает его к себе только ближе, вдыхая еле уловимый вишнёвый аромат.       — Хорошо держишься, Хёнджин.       — Спасибо. Когда мы можем уйти?       — Минут через сорок.       — Ладно, потерплю.       Феликса они находят случайно, пока тот рассказывает что-то сестре Чанбина. Чан куда-то отошёл от него, видимо, решая что-то с музыкой.       — Джини! Боже, какой ты красивый. Чанбин-хён, привет.       — Привет. А где Чани-хён?       — Отошёл найти мне воды. Нуна отбилась от родителей и нашла меня.       — Они все опять избегают Феликса.       — Из-за чего?       — Боятся хёна или расстроить меня. Думают, что я разрыдаюсь тут от любого грустного слова просто потому, что Чани-хён очень хорошо постарался.       — Феликс!       — Что? Мы тут все взрослые люди, знаем про секс и откуда появляются дети. Или ты не знал, Джини? Чанбин-хён, тебе бы его просветить тогда.       — Господи… — Чанбин закатывает глаза. Видимо, Феликс перенял чувство юмора от Чана. Он теперь половым путём передаётся? Он размышляет на эту тему, пока не замечает слишком знакомую фигуру, — вот, черт, отец.       Феликс дёргается в сторону, чтобы обернуться и видит отца Чанбина. Набин сразу же куда-то испаряется, извинившись. Мужчина оказывается рядом с ними, притягивая к ним всё внимание.       — Сын.       — Отец, — Хёнджин чувствует как напрягается спина Чанбина под его ладонью, — где мама?       — Она отошла к подругам. Я хотел поздороваться с тобой и твоим… — взгляд господина Со приходится по Хенджину сверху вниз, он скептично приподнимает бровь, — супругом.       — Считай, что поздоровался. Извини, мы Феликсу поможем найти место, он присесть хотел. Пойдем, Феликс.       — Не смей меня позорить, Чанбин. И умерь этот запах, за двадцать метров чувствую.       — Может, стареешь? Мои таблетки работают прекрасно, спроси у врача, не намёка на сбои. Хорошего вечера, отец.       — Пойдёмте, — тихо говорит Хёнджин, чувствуя, как Чанбин под его ладонью буквально вибрирует от сдерживаемых эмоций. Он слегка нажимает, направляя его и Феликса прочь от старшего Со.       Они находят тихий уголок возле высокого окна, где витрина с современной инсталляцией из стекла и света частично скрывает их от зала. Феликс тяжело дышит, одной рукой опираясь на подоконник.       — Всё в порядке? — тревожно спрашивает Чанбин, его гнев моментально сменяется заботой. — Нужно присесть? Воду?       — Всё хорошо, просто… нервы, — Феликс пытается улыбнуться, но получается слабо. — Он всегда так… оценивающе смотрит. Будто ты не его родной сын, а лот на аукционе, который внезапно начал разговаривать.       Чанбин мрачно хмыкает, глядя в сторону, где его отец снова растворился в толпе важных гостей.       — Это именно так и есть. А ты, Хёнджин, прости. Ты не должен был это слышать.       — Я не ребёнок, — пожимает плечами Хёнджин, хотя внутри всё сжалось от той ледяной презрительности во взгляде тестя. — И я на твоей стороне. Всегда.       Эти слова вырываются сами, необдуманно, но как только они сказаны, Хёнджин понимает, что они — чистая правда. Чанбин смотрит на него, и в его глазах что-то меняется. Напряжение в плечах спадает, а в уголках губ появляется крошечная, настоящая улыбка.       — Спасибо, — говорит он просто, и в этом слове целая вселенная смыслов.       В этот момент к ним пробивается Бан Чан с бутылкой воды и озабоченным лицом.       — Всё хорошо? Я видел, как твой отец подошёл, и сразу бросился обратно. Он что-то сказал?       — Ничего нового, — отмахивается Чанбин, но берёт у Чана воду и вручает Феликсу. — Как там с музыкой?       — Всё готово, можно расслабиться. Официальная часть закончилась. Кстати, — Чан поворачивается к Хёнджину, — я слышал, тут есть одна картина, которая тебе очень понравится. В дальнем зале. Пойдём, покажу.       Хёнджин смотрит на Чанбина, будто спрашивая разрешения. Тот кивает.       — Идите. Я посижу тут с Феликсом, ему лучше не ходить лишний раз по этим скользким полам.       Чан уводит Хёнджина в глубь галереи, оставляя двух омег наедине. Феликс делает глоток воды и внимательно изучает Чанбина.       — Ты действительно хорошо скрываешься, — тихо замечает он. — Если бы не твой отец, я бы никогда не догадался, что ты всё ещё на подавителях. Запаха почти нет. Но… внутри тебе тяжело, да?       Чанбин отводит взгляд. Он не привык к такой прямой проницательности, особенно от почти незнакомого человека. Но Феликс смотрит на него не с любопытством, а с пониманием, которое может быть только у того, кто и сам прошёл через похожее.       — Иногда, — признаётся он наконец. — Особенно когда нервничаю или злюсь. Таблетки — не железный щит. А быть тем, кем ты не являешься… это выматывает.       — Зачем тогда всё это? Зачем этот брак, если он только добавляет давления?       Чанбин долго молчит, следя взглядом, как в основном зале мелькает фигура его сестры Набин.       — Моя семья… У нас не всё чисто в бизнесе. Старые долги, опасные связи отца. Брак с Хёнджином, с семьёй, у которой безупречная, хоть и пошатнувшаяся, репутация, — это как щит. Для меня. Для сестры. Отец думает, что контролирует меня через этот союз. Но на самом деле… это моя маленькая лазейка. Потому что теперь у меня есть тыл. Пусть даже и на бумаге.       — Он не на бумаге, — мягко говорит Феликс. — Хёнджин… он хороший человек. Искренний. Он может стать настоящим другом, если дать ему шанс. И если самому рискнуть.       — Ты так уверен?       — Я уверен в хороших людях, — улыбается Феликс. — А вы оба хорошие. Просто боитесь признаться в этом даже самим себе.       В дальнем зале Чан показывает Хёнджину небольшую картину в тёмной раме. На ней изображён ночной город, вид из окна высокого здания. Одинокий огонёк в одном из миллионов окон, крошечный и яркий.       — Мне сразу ты вспомнился, — говорит Чан. — Новый дом, всё такое.       Хёнджин смотрит на картину, и в горле снова встаёт ком. Именно так он чувствовал себя вчера. Одинокий огонёк в огромном, холодном мире.       — Спасибо, что показал, — хрипло говорит он.       — Всё наладится, Хёнджин, — обнимает его за плечи Чан. — Я видел, как вы с ним общаетесь. Я вижу… Доверие, ещё не полное, но для Чанбина это не просто очередная сделка. Дай ему время. И дай время себе.       Когда они возвращаются, Феликс уже выглядит бодрее, а Чанбин проверяет часы.       — Пора бы уже ехать, — говорит он. — Феликсу нужен отдых.       Прощаясь с друзьями у выхода, Хёнджин ловит на себе взгляд Набин. Она стоит в стороне с теми же двумя парнями, что были на свадьбе, и едва заметно кивает ему, как будто говоря «спасибо». За что? Наверное, за то, что увёл её брата от отца.       Дорога домой снова проходит в тишине, но на этот раз она не такая гнетущая. Чанбин, сняв пиджак и ослабив узел галстука, смотрит в окно.       — Спасибо за сегодня, — говорит он, не оборачиваясь. — За… поддержку. И за то, что не отпустил руку.       — Я же обещал, — отвечает Хёнджин. И после паузы добавляет: — И можешь… не пить таблетки завтра. Да и вообще, если не выходишь из дома. Должно же тебе быть хоть немного комфортно в своих стенах.       Чанбин резко поворачивается к нему, глаза широко раскрыты от удивления.       — Ты… уверен?       — Твой запах… он приятный, — краснея, бормочет Хёнджин, глядя на свои руки. — И я хочу… чтобы тебе было комфортно. Хотя бы дома.       Он не видит, как медленная, по-настоящему счастливая улыбка озаряет лицо Чанбина.       — Хорошо, — тихо соглашается тот. — Я… не стану. Завтра.       В квартире они останавливаются в прихожей, неловко топчась на месте.       — Я, пожалуй, лягу, — говорит Хёнджин. — Устал.       — Да, конечно. Спокойной ночи, Хёнджин.       — Спокойной ночи, хён.       Хёнджин идёт в свою комнату, но останавливается на пороге. Обернувшись, он видит, как Чанбин стоит посреди гостиной, освещённой только светом города за окном, и смотрит на него. Просто смотрит.       — Завтра… может, вместе позавтракаем? — срывается с губ Хёнджина. — Я… могу приготовить что-нибудь. Если ты не против.       На лице Чанбина снова появляется та же мягкая улыбка, что и в машине.       — Я буду только рад.       Дверь в спальню закрывается. Хёнджин прислоняется к ней спиной, прислушиваясь к тишине. В ней больше нет одиночества. В ней есть тихое ожидание завтрашнего утра. И тёплый, едва уловимый даже через двери, аромат вишни, который теперь не кажется чужим.