Тебе кажется.

Прошло три дня с того момента, как Бяшка исчез: не отвечал на звонки одноклассников, не появлялся дома, будто растворился в морозном воздухе. Родители пытались не поднимать шум — упрямо твердили всем и себе, что их непоседливый сын снова куда-то сбежал, переждёт, остынет и вернётся. Но Ромка так думать отказывался. Он носился по району, как загнанный зверёк, стучал в двери знакомых, допрашивал младшеклассников, глотал обиду и страх, потому что кто-то ведь должен искать. И было неприятно ясно, что этим «кто-то» оказался он, а не взрослые. Антону всё это виделось особенно отчётливо. Он косвенно знал, что творится у Бяшки дома — шёпот родителей за стенкой, сдержанные крики, вечно напряжённые плечи друга говорили громче слов. Поэтому поверить в то, что Ромка и Бяша были друг у друга единственными настоящими людьми, было проще простого. Антон даже немного завидовал этим двоим. Да, у него была Оля, ради которой он готов был хоть в кипяток, хоть под поезд. Была Полинка, с которой можно выговориться до хрипоты, не стесняясь самых дурацких мыслей. Но вот с пацанами — не складывалось. Хоть ты тресни. Слишком тихий, слишком правильный, слишком… Антон. Поэтому Тоша искренне сочувствовал Пятифанову, который уже третий день не появлялся в школе, носился по району в поисках хоть малейшего следа — лишь бы верить, что его братан жив. Когда в класс вошла их строгая учительница, за ней, как хвостик, проследовала её дочь — Катька. Как всегда, едва она переступила порог, вокруг взбилась стайка жаждущих внимания подруг и пацанов. Антон мельком подумал, что за два месяца в этой школе ни разу не видел Катю хоть с кем-то встречающейся. При её внешности это смотрелось почти странно. Но уже через секунду стало ясно, почему. — Да что вы так переживаете-то? — протянула она лениво, даже не поднимая глаз, когда зашел очередной разговор о Будаеве. — Бяшка же дурачок. Сбежал небось от своей психованной мамашки и бати-алкаша да замёрз где-нибудь в сугробе. Антон уставился на Катю, словно она только что предложила расчленить кого-то на перемене. Он привык, что у неё язык как бритва, но произносить такое — спокойно, с ехидцей, со смешком в уголке губ — было уже за гранью. Внутри что-то неприятно хрустнуло. Мысли оборвались, когда Полинка резко поднялась из-за парты — стул клацнул о линолеум. — ХВАТИТ ВЕСТИ СЕБЯ КАК СУКА! Класс окутало звенящей тишиной — той, что давит на уши сильнее любого крика. Даже батареи будто перестали шипеть. Катя моргнула, не веря, что тихая, вечно вежливая Полинка только что метнула в неё такую фразу. — Морозова, ты что себе позволяешь!? К директору, живо! — голос Лилии Павловны вспорол тишину как ножом. Всё по старой схеме: едкие слова дочери — норма, ответ на них — преступление века. Антон не собирался геройствовать. Но в этот раз что-то внутри щёлкнуло. Он поднялся, медленно, чтобы даже учительница поняла — он точно уверен в том, что делает. — Катя сама виновата, — его голос был негромким, но ровным, будто хлёстким. — Дети пропадают. В посёлке, может, маньяк ходит. Это могло случиться и с ней. Вы бы позволили кому-то говорить такое о вашей дочери? Лилия Павловна резко выдохнула — слышно было, как воздух со свистом проходит сквозь сжатые зубы. Ответа у неё не было. А вот у Кати исчезло всё: ехидная складка губ, самодовольство, даже привычная маска «мне всё равно». Она поняла, что мама не прикроет. — Сели оба. Начинаем урок. — процедила учительница и, словно спасаясь, повернулась к журналу. Антон опустился на место, чувствуя, как в груди стучит злость, перемешанная с чем-то вроде облегчения. — Спасибо… — тихо сказала Полинка, оборачиваясь к нему; в глазах — смесь благодарности и обиды на весь мир. Он кивнул. И вдруг понял, что в классе больше не тишина — а напряжение, натянутое как зимние провода. За окном скрипел снег, и мысль вползла в голову сама собой: если Бяшку не найдут сегодня… то завтра искать будет уже поздно.