Pactum Tacitum

Без обид

***

Они не знали, когда это началось. Месяц назад? Два? Или оно и не начиналось вовсе, а просто однажды вспыхнуло, как короткое замыкание в старой проводке деревянного дома, и теперь дымило, грозя пожаром. Они не были коллегами — это звучало слишком беспристрастно нейтрально. Не были друзьями — это предполагало тепло, которого меж ними не водилось. Уж тем более — парой из служебного романа. Это пахло дурацкими слухами и пошлыми открытками. Любовники?.. Слишком громко. Слишком инфантильно. Слишком о любви. Её здесь не было. Был инстинкт. Животный, слепой, граничащий с похотью и грязью. Спусковой крючок был сорван в её кабинете, когда очередное его «решение» не вписалось в рамки её безупречной дисциплины. Говорили о чем-то важном — о нарушении этики, не сданного отчета, о последствиях. А может, уже и нет. Они сами не поняли сразу, в какой именно момент диалог остановился . Но когда прозвучало: «— Не твое дело, Казанцев. — Упрямая дура, ты, Москвина. — Заткнись.» Занавес. Руки, губы, дыхание — всё смешалось на полированной деревянной поверхности ее стола. В её голове не было чётких мыслей — отпустить, ударить, ответить взаимностью. Был лишь тупой, яростный импульс: наказать. доказать. Но когда его большие, грубые руки властно обхватили ее шею — не чтобы причинить боль, а, чтобы зафиксировать, подчинить себе, — разум испарился, как кальянный дым. А Казанцев просто брал. Не любя. Не желая в привычном смысле. Он брал, чтобы выбить из нее ее выверенные до запятой правила. Чтобы доказать, что хаос тоже имеет право на место. Что под строгим костюмом и ледяным взглядом, бьётся тот же дикий пульс, что и у него. Отдышавшись, молча собирали остатки вещей — сброшенные папки, порванное бельё, пиджак с сорванной пуговицей. Никто не обмолвился об ошибке. Она лишь, уже стоя за своим столом, глухо пригрозила проверкой его финансовым операциям. Он, уже в дверях, бросил что-то колкое и уходящее в ответ. И на этом — всё. А дальше… они и сами не помнили толком. Они научились выливать всю накопившуюся за день злость, всё взаимное непонимание и ядовитые колкости, в секс. Встречный бой без правил, где победителей не было, а были лишь два поверженных, измождённых тела. Местом их встреч была неопределенность. Промежуток. Он бронировал номер в гостинице на выезде, безликий и безличный. Сообщение приходило без обращения: три цифры номера, четыре — кода от замка. Она приезжала на своей машине, и эти встречи были лишены даже намёками на романтику — пошло, грязно, практично. И им было плевать. Крайне редко — её территория. Её квартира, пропахшая другим бытом, другим миром. Только в те ночи, когда дочь, Лиза, оставалась у своего парня. Там она была строже, молчаливее, будто даже в грехе соблюдала свой порядок. Но чаще всего — его квартира, в темно-серых, приглушённых тонах. Кровать с тёмным, почти чёрным постельным бельём. Она не блистала чистотой, она впитывала запах его одеколона, её духов, и этот густой, пряный аромат секса и отчаяния, который становился их единственным общим запахом. Их это устраивало. Ни звонков, ни взглядов, задерживающихся дольше секунды. Лишь легкие, случайные касания в переполненном лифте или в дверном проеме — достаточно, чтобы кожа запомнила, и недостаточно, чтобы кто-то заметил. Запретов не было. Было «громкое молчание» — договор, который они никогда не проговаривали, но понимали с полуслова. Молчание о том, что происходит. Молчание о том, что будет после. Молчание о том, кто они друг другу. В их общем рабочем чате висели только документы, протоколы совещаний, сухие служебные сообщения. И лишь изредка, как случайный сбой в системе, проскальзывало: «Еду». «Сегодня в 19». Они знали, что никто из них никогда не дернёт за эту тонкую, невидимую нить молчания слишком сильно, и не спросит: «Что это было?» или «Куда мы идем?». Потому что они знали главное: они не пара. Они никогда не смогут ею быть. Их миры — порядок и хаос, лёд и пламя, дисциплина и анархия — были обречены на столкновение, но не на слияние. И эта странная, порочная связь была всего лишь временным перемирием, заключённым их собственными телами.

***

Её квартира. 23:30. Воздух был густым и влажным, отдалённо чувствовался запах кедра, мускуса и ванили, всё пропахло ими обоими. Ольга лежала на спине, глядя в темный потолок своей спальни. Тело было тяжёлым, расслабленным, в мышцах приятно ныло. Это странное, неправильное спокойствие. Рядом курил Вадим, сидя на краю кровати. Свет от зажигалки на секунду озарил его профиль — сосредоточенный, отстраненный. Тишина была хрупкой, как тонкое стекло. И она сама её прервала. — Твой Егоров, — начала она ровным, отчетным голосом, — снова не сдал курсовую по экономике. Преподаватель звонила. Опять какие-то «срочные сборы». Вадим медленно выдохнул дым. — Боже, Москвина. Сейчас? Прямо сейчас? — А когда? Завтра у тебя опять «некогда», а послезавтра будет поздно. Ты опять их прикрываешь, да? Обещаешь «решить», а в итоге мне опять разгребать. — Я никого не прикрываю, — его голос стал жестче. — Я даю человеку возможность и отсрочку, понятно? Ах да, для тебя это не свойственные понятия. — Возможность? — она села, натянув на себя простыню. Прохладный шёлк коснулся кожи. — Ты даешь полный карт-бланш на безответственность. И делаешь это из принципа — назло мне. — Не всё в этом мире крутится вокруг тебя! — он резко обернулся к ней, и в глазах вспыхнули знакомые искры. — Иногда люди просто ошибаются. Иногда им нужна протянутая вовремя рука, а не пинок под зад по уставу! — Рука? Твоя «рука» уже дважды вытаскивала его из долгов по учебе через взятки преподавателям! И это я ещё не вспомнила про остальных. Я не слепая, Вадим! Она встала, закутавшись в простыню, подошла к окну, развернувшись спиной к нему. Город внизу был усыпан огнями, холодными и далёкими. — Ты думаешь, я не понимаю? Ведь Казанцев у нас весь такой «крутой, я всё решу, надавлю, обману». А на деле ты просто плодишь проблемы. Для себя. Для меня. Для всех. За её спиной воцарилась тишина. Потом она услышала, как он тушит сигарету. Слышала, как постель пружинит под его весом. Шаги. Она не оборачивалась, знала, что он подходит. Его руки обхватили ее за талию сверху простыни — резко, грубо. Горячие ладони впились в неё, захватывая. Губы прижались к её обнаженному плечу, не для поцелуя, а будто чтобы укусить. — Замолчи, — прошипел он прямо в кожу. — Просто замолчи хоть раз. И она обернулась. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы встретить его взгляд. В его глазах не было ненависти. Была та же усталость, та же ярость от бессилия, что пульсировала и в ней. И что-то еще. Что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

***

«Твоя красота, роскошь и нагота

Эмоции в последствие — тёмные облака

А-а-а-а-а, рваными по сердцу

Я упал в твою любовь, когда хотел одеться»

***

Он не стал ждать. Притянул её к себе и нашел её губы. Этот поцелуй был другим. В нём была какая-то отчаянная, звериная нужда. Потребность не в сексе, а в прекращении этого шума. Этой вечной войны, причины которой они оба уже забыли. Он целовал её так, будто хотел вдохнуть в себя, вобрать, стереть границу между «я» и «ты». Его язык был горячим и властным, его руки рвали шёлк простыни, обнажая ее снова, и в этом не было злобы — было нетерпение. Она ответила. Отозвалась всем телом. Её руки впились в его волосы, пальцы скользили по коже спины, чувствуя мышцы упругой спины. Она кусала его губу, его подбородок, его ключицу — не чтобы сделать больно, а, чтобы почувствовать и закрепить в памяти эту точную, физическую реальность. Он развернул её спиной к себе, наматывая волосы на свою руку. Она опиралась ладонями о холодное стекло окна. Блёклый свет от уличного фонаря пробивался сквозь шторы, рисуя на их коже бледные тени. Он прижал её к стеклу, и мир снаружи — стал немым свидетелем. Это было опасно не потому, что их могли увидеть. А потому, что в этой дикой, грязной, отчаянной близости у окна, не было места им — железной, как сталь, Москвиной, чьё слово было законом для целого факультета, и наглого Казанцева, чьи хитрости и напор ломали любые правила. Остались лишь Ольга и Вадим — двое людей, чьи стены рухнули в яростном штурме. Всё, что они так яростно отстаивали каждый день, вновь рассыпалось в прах, оставляя лишь дрожащую, невероятно простую правду двух одиноких тел. И это осознание било током, пугая до дрожи. Её дыхание застучало в стекло, оставляя мутные, быстро исчезающие отпечатки. Они остались здесь, в этом пограничье между её уютной спальней и холодным внешним миром. Его руки держали её за бедра, пальцы впивались в кожу, а его губы, грубые и требовательные, обжигали знакомый изгиб её шеи — то место чуть ниже уха, от которого у неё всегда ныло внизу живота. Раньше ему было плевать. Раньше было лишь стремление выжать из встречи разрядку, ярость, забвение. Теперь его губы нашли эту самую точку сами, будто тело запомнило дорогу без ведома разума. И она, ловя прерывистое дыхание, сама выгнулась, подставляя ему то самое чувствительное место на внутренней стороне бедра — открывая больше свою уязвимость. Их движения не стали нежнее. Стали точнее. Каждое прикосновение, каждый вздох были мимолётно и неосознанно заряжены, украденным воспоминаем в их предыдущие встречи — не из нежности, а из внимательности, граничащей с одержимостью. Это не было любовью. Это была интимность двух людей, которые против собственной воли изучили карту уязвимостей друг друга. Когда пик настиг их, он, зарычав, вдавил лицо в её плечо, а ее крик, хриплый и неприлично громкий, был поглощён тишиной комнаты и толщей стекла. Их тела на мгновение слились в одну неразрывную дугу, отраженную в тёмном окне, а потом — обмякли. Тишина наступила не сразу. Сначала прерывисто отдышались. Он стоял за ней, все еще прижимая ее к стеклу, его губы были прижаты к ее потной спине между лопаток. Потом он медленно, будто с огромным усилием, отстранился. Его руки скользнули с ее бедер, но одна ладонь осталась лежать на ее животе — тяжелая, шершавая, просто лежащая там. Ее пальцы разжали свою хватку на подоконнике. Он сделал шаг назад, и она, пошатываясь, отлипла от стекла, оставив на нем смутный силуэт. И прежде чем слабость в коленях заставила её осесть, он подхватил её — не резко, а почти машинально. Нашел под коленями и спиной точку опоры и перенес через комнату, как нечто хрупкое и временное. Он опустил её на кровать, и они отвернулись почти синхронно, как будто дыхание друг друга стало вдруг невыносимым. Он сел на край, спиной к ней, опустив голову, опершись локтями о колени. Она отодвинулась глубже, к самой стене, натянув на плечи простыню, которая ничего уже не скрывала, но давала иллюзию укрытия. Между ними легло пространство в полкровати, набитое тяжелым, влажным молчанием, сквозь которое пробивался только призрачный свет с улицы, делящий комнату на полосы света и тени. Вадим сидел, ссутулившись, и беззвучно постукивал костяшками пальцев по мягкому матрацу. Он смотрел куда-то мимо нее, в темноту комнаты. — Блядь, это какой – то тупик, — сказал он глухо, почти без интонации. Констатация. Не вопрос. — Это же просто пиздецовый тупик, Ольга. Она не ответила сразу. Обняла себя за плечи, почувствовав холодок от остывшей кожи. — Тупик — это когда дальше нет пути, — наконец сказала она тихо. — А у нас он есть. Мы в него проваливаемся. Всё глубже. — И тебе не страшно? Она не ответила сразу. Страшно было до чертиков. Страшно от того, что он теперь знает звук ее сдавленного крика в затылок, знает, как ее кожа вздымается мурашками от его дыхания на шее. — Тебе разве нет? — бросила она ответом, не поворачивая головы. Он отвернулся, сжал челюсть. — Бояться уже поздно. Мы уже тут. В этой… грязи. И это уже не про то, чтобы «заткнуть» друг друга. Это про другое. — Про что? — она наконец посмотрела на него, на его профиль, освещенный снаружи. — Я не знаю, чёрт возьми! — он резко провел рукой по лицу. — Это уже не «секс по дружбе», Ольга, — его голос прозвучал резко и глухо. — Да и дружбы никакой нет. Мы, блядь, трахаемся, чтобы выбить друг из друга дурь. Потому что по-другому… по-другому мы уже не умеем разговаривать. И, кажется, даже дышать.

***

«Животный инстинкт никогда ещё не был так близок к провалу

Мы так не сможем терпеть, дрожащие руки, глаза цвета алого

Ну забери меня полностью на этой скорости дышим сигналами

Когда я тебя отпущу, останусь на шее красными ранами»

***

Она подняла на него взгляд, и в её глазах вспыхнула привычная, язвительная защита. — А что ты хотел? За ручки подержаться, и в кино? — её голос звучал неестественно высоко, почти издевательски. — Мы же взрослые люди, мы удовлетворяем потребности. Это жизнь. — Жизнь? — он фыркнул, и в этом звуке было больше горечи, чем насмешки. — Ты сама-то слышишь себя? Это не «жизнь», это грёбаная петля. И мы в ней задыхаемся с каждым разом всё сильнее. Ты этого не чувствуешь? Он смотрел на неё, и под его взглядом её защитная маска треснула. Она отвела глаза, сжав пальцы на простыне. — Чувствую, — выдохнула она, и в этом признании не было ни капли сарказма. Только усталость и страх. — И так мы сгнием оба. Ты это понимаешь? — Понимаю, — она кивнула, коротко, механически. — И что ты предлагаешь? Давай просто прекратим, — она бросила это быстро, как будто старалась не думать над словами. Но сама не заметила, как прозвучала странная, плоская надежда. Надежда, на то, что он даст неправильный чёткий ответ. Вадим обернулся к ней. Его глаза в полумраке были темными, почти черными. — Прекратить? — он горько фыркнул. — Мы пытались. Помнишь? Вон там, у этого же окна, двадцать минут назад. Чем кончилось? Он встал, потянулся за своей рубашкой, валявшейся на полу. — Не знаю, что предлагаю. Знаю, что так — нельзя. — Я не могу больше делать вид, — сказал он четко, глядя ей в глаза. — Что после всего этого можно просто встать, уйти и забыть. Не могу. Не получается. И дело не в тебе. Дело во мне. В этом... во всем этом. Он посмотрел на неё, уже одеваясь. Взгляд был тяжелым, обнажающим. — И ты тоже не можешь. Ольга не нашла, что ответить. Он был прав и это было самое ужасное. Они перешли какую-то грань, где можно было делать вид, не замечать. Но тела всё помнили. И в тишине после крика, в этом знании уязвимых мест, просыпалось что-то большее, требовавшее ответа. Он застегнул ремень, поправил воротник. Движения были привычными, но в них не было прежней легкости ухода. Он дошел до двери спальни, рука уже легла на ручку. — И что теперь? — спросила она в его спину, голос был тихим и усталым, без надрыва. Он замер у двери. Вздохнул так, что плечи приподнялись. — Теперь два варианта, — сказал он, глядя в лакированную древесину двери. — Или выбираемся, к чертовой матери, из этой ямы, пока она нас не накрыла с головой. Или остаемся в ней навсегда. И то, и другое — конец. Просто разный. Щелчок замка прозвучал как точка в предложении, которое они так и не дописали. Ольга закрыла глаза. Внутри было тихо и очень больно. Не от расставания. От понимания, что расстаться они уже не смогут. Что эта опасная, голая правда, открывшаяся в животном соединении тел, теперь будет жить с ними. Это была близость без доверия, откровенность без исповеди — самая опасная форма отчаяния, когда тела говорят на языке, которого боятся их души. И ей предстояло решить — убить ее или дать ей вырасти во что-то, на что они оба, возможно, уже не были способны.

***

«Расходимся просто и без обид

От ощущений острых я отвык

Мятая простынь и твой крик

Финальная сцена, последний миг»